Нако Станачков, один из самых активных коммунистов нашего края, служил в банке города Годеча. Я написал ему и через несколько дней получил ответ. Он объяснял, что болен язвой и, если придет в отряд, то будет там только обузой. В таком же духе ответил мне и Ананий Панов, а Димитр Симов заявил, что из их семьи один уже партизанит, и попросил отсрочить его явку в отряд на более позднее время. Только Георгий Цветков дал мне обещание, что рождественские праздники побудет в своем родном селе Милкьовцы и, как только мы его позовем, немедленно явится. Но из всех отказов больше всего огорчило меня письмо Веры Якимовой, с которой нас вместе судили и которая теперь уже вышла из тюрьмы. Она развивала странную теорию, что рано идти в отряд, что партизанское движение еще не приняло массового характера, а основным ее аргументом было то, что Красная Армия сделает свое дело и без партизан.
Эти оппортунистические утверждения нам приходилось слышать не впервые. Они проникали всюду и особенно быстро овладевали людьми, которые ради спасения собственной шкуры готовы были придумать любые доводы.
Кому не понятно было, что партизанское движение может стать массовым только тогда, когда народ в массе включится в него?
Кому не ясно было, что Красная Армия, выполняя свою великую миссию, действительно может освободить нас от фашистов и без нашей помощи, но какими глазами мы посмотрим тогда в лицо советским людям? Каждого из них тоже родила мать, каждому дорога жизнь. Что же будет, если и они начнут беречь себя? Все это было нетрудно понять, но некоторые очень не хотели понимать — потому что так им было выгодней.
В течение десяти дней — с 20 по 30 декабря — как раз, когда я был в Софии, там рассматривалось дело коммунистов и партизан Трынской околии. Шесть месяцев арестованных мучили в полиции, вынуждая признаться в коммунистической деятельности и выдать своих сподвижников. Не одна и не две, а сотни страниц были исписаны показаниями о явках, собраниях, разговорах, о симпатиях к партизанскому движению, обо всем, что подсудимые думали и вершили на протяжении многих лет как коммунисты. Полиция пыталась прежде всего подавить моральный дух наших товарищей, оторвать их от партии и с помощью шантажа представить их как людей, которые заблуждались, но, ознакомившись с материалами, собранными на них полицией, опомнились и теперь просят фашистский суд о прощении и милости?
В числе многих подсудимых в те холодные декабрьские дни была и наша добрая мать-хранительница бабушка Лена с двумя ее сыновьями Владо и Сандо, семидесятилетняя женщина, которой было предъявлено обвинение как сообщнице партизан. Ее присутствие в зале сильно смутило блюстителей фашистской власти. Возраст этой женщины говорил не только о любви народа к партизанам, он говорил и о масштабах партизанского движения.
Сорок четыре подсудимых (двенадцать человек судили заочно) — это сорок четыре семьи, а сколько еще было задето их родных и друзей, которые возненавидят власть — фашисты боялись об этом даже подумать. Все эти люди выступят против фашистской власти.
Начался допрос. Дошла очередь и до бабушки Лены. Старая женщина, измученная голодом в фашистской тюрьме, гордо смотрела на судей.
— Ты ли, старая, вздумала навести порядок в Болгарии и ниспровергнуть власть? — был первый вопрос председателя.
— Коли вы не можете навести порядок, придется нам самим его навести, — спокойно ответила бабушка Лена.
— Достаточно, уведите ее! — рявкнул председатель.
Конвойные схватили старуху и вытолкнули в коридор.
Бабушка Лена сказала всего несколько слов, но здесь они были особенно вескими и каждое стоило полутора лет тюрьмы. Приговор не сломил ее. Переступая порог Софийского централа, она сказала встретившим ее женщинам:
«Если бы я знала, что меня будут судить на старости лет, ушла бы со Славчо и Денчо. Все что-нибудь полезное сделала бы».
Слова бабушки Лены сразу же дошли до нас. Они еще более воодушевили нас — это были слова человека, пожившего на земле, слова матери, потерявшей свободу, но не утратившей веры в близкую победу.
Двенадцать человек из сорока четырех подсудимых были приговорены к смертной казни. Все это были партизаны, среди них и я с Денчо. Это был второй смертный приговор, вынесенный мне фашистами.
В Софии я сразу же встретился со Здравко Георгиевым — начальником штаба зоны, и передал ему сообщение об английской миссии. Он, со своей стороны, немедленно уведомил об этом ответственных товарищей. Было решено, что для переговоров с англичанами в Трынский край отправится Владо Тричков — командующий Софийской повстанческой оперативной зоной, представитель Верховного штаба Народно-освободительной армии Болгарии.