— Слушай, батюшка! — обратился я к нему. — В селе полно партизан — надеюсь, ты не мыслишь о предательстве. Если тебе мила жизнь, подумай над этим, если нет — как хочешь. Из дома сегодня никто не должен выходить, а если кто придет, останется здесь до тех пор, пока мы не уйдем. Тебе ясно?
— Ясно! — ответил ошарашенный поп.
— Мы добры с теми, кто нам отвечает добром, но плохо тому, кто задумает вести себя с нами нечестно.
— Это совсем по-христиански. Горькому плоду — горькое дерево, — ответил поп, несмотря на то, что это было вовсе не по-христиански. Вероятно, он по-своему понимал и исповедовал христианство и его завет не противиться злу.
Поймав на себе его взгляд, я заметил, что он хочет о чем-то спросить, но, похоже, боится. Наконец, после того как мы закусили, познакомились с его детьми, с родителями, со всей семьей, он собрался с духом:
— Я вас вроде бы знаю, — промолвил поп. — Вы не из Боховы?
— Нет, я не здешний. Вот товарищ мой из этих мест.
Поп, пожалуй, не поверил, но поняв, что проявлять излишнее любопытство не стоит, замолчал, хотя не успокоился. Моя личность осталась для него загадкой.
Его семья и он вели себя с нами хорошо. Зарезали курицу, испекли пирог. «Чтобы знали, что вы в поповском доме», — сказал шутя поп.
К полудню хозяин засуетился — ему не сиделось на одном месте. Мы заметили его беспокойство.
— Привык в это время бывать в кофейне, — заговорил поп, — и если не пойти, все равно придут сюда меня искать. Вы, наверно, знаете сельский народ — вечно у них вопросы к попу и учителю.
Мы вторично напомнили ему, какие последствия могут произойти, если с нами случится что-нибудь недоброе, и сказали:
— Иди, но проверь, не обеспокоена ли чем полиция, и если что-нибудь заметишь, постарайся узнать, в чем дело.
— Хорошо, — согласился поп.
Он был польщен нашим доверием. Пошел в кофейню, а вернувшись, рассказал, что слышал там, чувствовалось, что он был доволен собой.
День прошел без неприятностей, вечером, провожая нас до ворот, растроганный нашей учтивостью, он тихонько шепнул мне на ухо: «Скажите мне теперь — вы не Славчо?».
— Нет, — ответил я. — Славчо передвигается на коне. — Я сказал это, надеясь, что поп непременно поведает кому-нибудь вверенную ему «тайну», а это может ввести полицию в заблуждение.
В этот же вечер мы увиделись с Иосифом Мариановым. Он поддерживал курс партии, но разговор с ним оставил у меня такое впечатление, что он не расшевелит в селе народ. Надо было искать и других коммунистов.
Оставив его дом, мы с Райчо направились к здешнему старосте, чтобы вручить ему требование об уходе со службы. Он позеленел, увидев нас, но другого выхода не было. Надо было выбирать: или служить фашистам и дрожать за свою шкуру, или отказаться от службы.
— Нечего плакать, — сказал ему Райчо, — что постелешь, на то и ляжешь.
— Разве меня спрашивают, хочу я или не хочу, — пробормотал староста. — Все приказывают, и я не знаю теперь, кого слушать — вас или их.
— Нас слушай! — твердо и повелительно заявили мы ему. — Если тебе мила жизнь, завтра же откажись от службы, если нет — скажи сейчас, чтобы нам не приходить к тебе второй раз. — Райчо достал из кармана лист бумаги и подал его старосте.
Это был наш приказ № 13, он гласил:
«В десятидневный срок со дня вручения настоящего приказа всем вышеуказанным административным лицам подать в отставку или же содействовать впредь народно-освободительному движению».
В конце штаб отряда предупреждал, что каждый, кто не пожелает выполнить приказ, будет строго наказан.
Этот приказ был умышленно издан под номером тринадцать: зная психологию большинства людей, кому он был адресован, мы были уверены, что цифра «13» сама по себе заставит задуматься многих, и они, конечно, поспешат выполнить приказ.
Значение этого приказа было огромно. Он наводил страх на фашистов и сыграл большую роль в дезорганизации полицейско-административного аппарата.
Перейдя реку Вуканштицу, мы отправились по проселочной дороге в Бусинцы. Несмотря на то, что сведения о Тимчо и его отце были благоприятными, мы решили проявить максимум осторожности. Их дом был огорожен со всех сторон, к нему можно было подойти через двое ворот, из которых одни вели к хлеву, а другие — к калитке внутреннего дворика перед домом. Мы, подошли через внутренний двор к выходящему на запад окну, на котором еще издали заметили металлическую решетку. Когда постучали, из-под навеса сарая огрызнулся громадный белый пес — сторож дома. Впрочем, подбежав к нам, он схватил кусок хлеба и больше не лаял. Кстати, для злых собак у нас была припасена отрава.