Из Трына Любу привезли в Софию. Там полицейские действовали более изощренными методами, считая, что не побоями, а мнимой доброжелательностью легче получить интересующие их сведения. После долгих уговоров полицай Праматаров сумел добиться согласия Любы сделаться его сотрудницей и даже условился, каким способом она будет передавать ему сведения о партизанах. Затем ее выпустили, приставив к ней для связи двух полицейских агентов, которые были переодеты в военную форму и зачислены в жандармское отделение Стойчева, расположенное в селе Забел, недалеко от Боховы. От этого фашисты ничего не выиграли. Люба не стала передавать им сведения, и они, боясь попасть в наши руки, поспешили снова арестовать ее и держали в тюрьме до 9 сентября.
В то время сменился министр внутренних дел: Габровского заменили Дочо Христовым, затем последовала и смена околийского управителя и начальника полиции в Трыне. Вместо Драгулова был назначен бывший социал-демократ Средко Николов — учитель-пенсионер из Трынской околии, ничтожная личность, ничем не проявившая себя в политической жизни околии. Заметный «прогресс» реакции! Стоит фашиствующей буржуазии попасть впросак, она выставляет на передний план социал-демократов как своих доверенных людей. Место Кочо Байкушева было предоставлено его двоюродному брату Цветко Байкушеву, которого перевели сюда из Софии, а Байкушев Кочо был назначен околийским начальником полиции в город Дупницу. Такие перемены были по всей стране.
Замена Габровского Христовым не имела никакого значения для болгарского народа, потому что и тот, и другой были одинаково жестоки к нему и одинаково верны Гитлеру и банде его болгарских последователей. В начале Дочо Христов попытался хитрить. Прикидывался демократом, старался объяснить причины партизанского движения нетактичными действиями администрации на местах. С этой целью он разослал своих агитаторов по всей стране. В Трынскую околию прибыл Коста Иванов, крупный предприниматель из села Кострошовцы. Он передавал где только возможно якобы достоверные слова Дочо Христова, что, мол, Драгулов и Байкушев уволены за плохое отношение к населению, вследствие которого возник и разрастается партизанский отряд. Он предсказывал смену других лиц, руководителям Сопротивления обещал любую службу, хорошие условия жизни и забвение их прежней антигосударственной деятельности.
Узнав о прибытии правительственного «миссионера», мы сразу же кинулись по его следам, но пронюхав, что его ожидает, он поспешил убраться в Софию.
Назначение нового министра внутренних дел было ознаменовано созданием так называемой жандармерии — специальных войск для борьбы с партизанами. Правительство, считая, что полиция и армия не в состоянии справиться с сопротивлением народа, сформировало специальную жандармерию, в которую были старательно отобраны наиболее квалифицированные палачи народа. Туда было почти невозможно проникнуть коммунистам и их единомышленникам. Офицеры были подобраны из злостных врагов народа — немилосердно жестокие, без совести и чести. «Там, где ступит жандармская нога, трава не растет», — говорили в народе.
В Трын на место полковника Текелиева назначили подполковника Стойчева — старого торговца из Самокова, головореза, проявившего усердие в подавлении Сентябрьского восстания 1923 года. Батальон, который он теперь возглавлял, был пополнен солдатами и офицерами, надежными приверженцами фашистской власти. Кроме батальона, в город был переведен из Брезника 5-й армейский эскадрон, несколько артиллерийских и минометных батарей.
Прибыв в город, Стойчев сделал заявление, что истребит всех партизан и ятаков, а их дома превратит в пепел. Это не было шуткой. Он действительно показал себя непревзойденным извергом. Но несмотря на неслыханную и невиданную жестокость, которой сопровождалась любая операция, Стойчев не смог уничтожить партизан и ятаков. Дома их горели, а ряды партизан и ятаков непрерывно росли.
17 февраля мне предстояло отправиться из Слишовцев в село Калну. Заночевал я у бабушки Сеты. С утра почувствовал недомогание, но дела заставляли меня идти. Несмотря на то, что я ничего не сказал бабушке Сете, она сама заметила мое состояние и пыталась уговорить меня остаться. Я не послушался ее и отправился в путь. Она проводила меня до опушки леса, раскинувшейся за махалой, мы расцеловались, и она пожелала мне доброго пути. Так было всегда при встрече и расставании с ней. Она считала меня своим сыном, а я ее — матерью.
По дороге в Калну надо было перейти гребень Большой Рудины и затем спуститься на север. Склоны с обеих сторон были одинаково круты.