Из махалы бабушки Сеты на гребень Большой Рудины вел отрог, пересекаемый множеством небольших долин с почти отвесными обрывами, которые сейчас были засыпаны снегом. От пролегающей где-то здесь колеи не осталось и следа. Только холмы и острые гребни были заметны под сугробами, но по ним идти было невозможно. Я был простужен и чувствовал упадок сил, ноги были словно закованы в железо, я едва переступал. С большим усилием я прошел около двух километров. Идти так дальше, казалось, не было возможности, я чувствовал, что исчерпываю последние силы, но рассчитывать было не на что. Чтобы вернуться назад, тоже нужны были усилия, да я и не мог это сделать и потому, что уже рассвело, и потому, что меня ждали срочные дела у Владо Тричкова. Не оставалось ничего другого, кроме как идти вперед, пусть медленно.
Метель продолжала бушевать. Она мгновенно заметала мои следы и обжигала, как лезвием ножа. Передо мной вырос огромный сугроб, я попытался преодолеть его, но не мог. Ноги отказали, я остановился и перевел дух, чувствуя, как по спине стекают капли пота. Долго стоять было опасно, можно было еще больше простудиться, а метель все не унималась. Она кружилась, подталкивая то вперед, то назад. Пока я переводил дух, за мной выросла такая же огромная снежная стена, что и передо мной. Сугробы спереди и сзади росли, с неимоверной быстротой, вокруг веяла белая смерть. Я еще раз попытался пробиться через сугроб, но увяз в снегу по пояс. Путь становился все труднее и труднее, я буквально утопал в снегу, а за мной все росла и росла снежная стена. Мне стало страшно — через час-другой меня занесет. «Нет, человек живуч, как собака, легко не умирает», — как бы послышался мне знакомый голос деда, его слова подхватил ветер и понес высоко в горы: «Не умирает, не умирает…» Это вселило в меня бодрость, я решил не сдаваться.
Оказалось, что силы еще есть. Они возвращались ко мне медленно, но все-таки возвращались. Так шаг за шагом, увязая то по колени, то по пояс, я выбрался из заносов и пошел по открытому склону на гору. Когда я достиг пограничной полосы, мне стало легче. Я улыбнулся сам себе. После продолжительного отдыха начал спускаться. Теперь было куда легче. Я воспрянул духом и почти побежал. Передо мной открылся густой калненский лес, через который узкая тропинка вела в махалу Виниште. Здесь я должен был застать хотя бы бая Рашо. Как охранник нашего склада, он был обязан круглосуточно находиться в махале. От гребня горы до Виниште я спустился за каких-нибудь десять минут. В доме бая Савы был большой шум. Сюда только что прибыли из Софии Делчо, Георгий Григоров, Здравко Георгиев, Георгий Аврамов и Петр Асенов.
Несмотря на то, что Петр прошел небольшой путь — он присоединился к группе в селе Ездимирцы Трынской околии — ноги его были обморожены, он не мог сдвинуться с места. Мы вынуждены были оставить его временно в махале, а сами сразу же отправились в Црна-Траву, куда перебрались Владо Тричков и английская миссия. Здесь после успешно завершенного похода в Крайште находился и отряд. Товарищи Илия Зашев, Спасена, Цеца и Веса лежали больные. Были и потери, нечаянно застрелился командир батальона Димитр Таков, а Иосиф Талви — наш Ванчо — отстал от отряда неподалеку от села Стрезимировцы и был схвачен полицией.
Вопреки этим бедам зимняя закалка благотворно подействовала на моральный дух бойцов. Настроение у всех было хорошее, отлично себя чувствовали и новые партизаны, присоединившиеся к отряду за время похода.
ПОХОД В КРАЙШТЕ
В поход вышли из Лешниковцев. Это небольшое сельцо, которое пробавлялось садоводством, было известно каждому партизану. Здесь жил знакомый мне поп Стамен, известный добрыми словами о партизанах, с которыми обратился к населению после главановской акции. Сейчас попа в селе не было. Он отбывал наказание где-то в горах Пирина, куда не доходили ни газеты, ни письма от близких. Все жители села, за исключением двух-трех зажиточных крестьян, относились к партизанам с любовью.
В Лешниковцах товарищи созвали общее собрание. На собрании выступал Денчо. После собрания началось веселье. Закружилось хоро, раздались песни, не умолкавшие до поздней ночи. Встреча населения и партизан вылилась в демонстрацию давно существующей дружбы. Больше всех других песен крестьянам понравилась песня о царе Борисе. Не надо было агитировать, чтобы народ запел вместе с партизанами.