Здравко Георгиев — начальник штаба зоны, остался с Владо Тричковым. Он прибыл сюда, чтобы организовать снабжение оружием остальных отрядов в зоне. С ними остался и отряд. Бойцы нуждались в отдыхе, а больным необходимо было некоторое время, чтобы стать на ноги.
Прибыв в Бусинцы, мы вместе с дядей Кольо сначала обсудили вопрос о встрече товарища Гочо Гопина, а после вопрос о переброске оружия. И то, и другое сообщение дядя Кольо принял без каких-либо, возражений.
— Что тут говорить? Какие бы мы были коммунисты, если бы нас пришлось упрашивать, — заявил он и тем положил конец дальнейшим разговорам.
Теперь осталось доставить оружие и условиться о пароле с товарищами, которые будут его получать.
До рассвета вся группа перебралась в другой дом, а за товарищем Гопиным отправили Тимчо — сына дяди Кольо, который выполнил наше поручение как полагается. Еще не стемнело, а товарищ Гопин уже был у нас и, довольный, что вырвался из фашистских лап, говорил:
— Такую радость, товарищи, до сих пор я никогда не испытывал. Теперь уж эти сволочи не будут иметь удовольствие преследовать меня. Теперь я за ними буду охотиться.
Этой же ночью Гочо Гопин и Делчо отправились к Владо Тричкову, а остальные, как было уговорено, пошли в село Туроковцы. Необходимо было преодолеть оппортунизм Димитра Тошева и любой ценой вырвать оттуда парней, о которых было известно, что они изъявили желание уйти в партизаны. Только мы пересекли шоссе Трын — Забельские постоялые дворы, как со стороны города блеснули фары автомобильной колонны. Одна, две, три… семь машин. Они двигались на близком расстоянии друг от друга и быстро приближались к нам. По всему было видно, что полиция и жандармерия предпринимают новую акцию против населения.
Сначала мы думали завернуть к Георгию Гоцеву — молодому человеку, члену партийной организации строителей, когда-то посещавшему нелегальные собрания в Софии; он и раньше оказывал всяческую помощь революционному движению и всегда был готов выполнить любое задание. Однако по пути мы изменили решение и зашли сначала не к Георгию Гоцеву, а к Димитру Тошеву. Он нас принял, как всегда, со свойственной ему холодностью, но это нам не помешало начать с ним серьезный разговор. На этот раз мне было легче. Против оппортунистских взглядов Тошева, считавшего партизанское движение авантюрой, ополчились еще двое — Георгий Григоров и бай Пешо. Доводы Тошева, что партия и РМС в вооруженной борьбе теряют слишком много своих членов, что при наличии Красной Армии и ее побед эти жертвы ничем не оправдываются, что партизанское движение еще не является массовым движением и вообще не пришло еще время для развертывания массового движения, были спокойно и последовательно разбиты как бесчеловечные, антипартийные, оппортунистские. Мы доказали Тошеву, что Красная Армия помогала и будет помогать народам в их освободительной борьбе против фашизма, но было бы преступлением ждать ее сложа руки и рассчитывать только на ее помощь.
— Свобода, — говорил бай Пешо, — завоевывается в суровой борьбе. А расширение партизанского движения возможно только в том случае, когда весь народ поднимется и включится в борьбу против фашизма. В борьбе не бывает сезонов, она ведется в любое время, а если хочешь знать, — добавил он, — зима — самое благоприятное время года для партизанских действий.
Тошев чувствовал несостоятельность своей теории, но говорить по-другому не мог, ведь чем-то нужно было прикрывать свой страх и нежелание оставить своих коров, овец и кур.
Когда мы ему сообщили, что все, кого он воспитывал и учил коммунизму, идут к нам, что он низко упадет в глазах своих учеников, явившись по существу дезертиром в самый ответственный момент, вмешалась его жена Радка:
— Митко, если в самом деле все твои ученики уходят, то ведь полиция арестует тебя в первый же день. Лучше умереть партизаном, чем погибнуть от рук фашистов без всякой борьбы. Такая смерть опозорит всех нас.
— Если тебе нравится в партизанах, иди сама! Зачем меня посылаешь? — ответил он.
Жена замолчала, но в ее молчании чувствовалась глубочайшая обида, которую ей нанес самый близкий человек.
Перед рассветом мы всей группой перешли к Георгию Гоцеву. Договорившись с ним о часе и месте сбора молодежи, числом семь человек, мы отправили его к Арсо Рашеву, чтобы он сообщил ему решение партии, согласно которому тот должен незамедлительно прийти к нам.