— Конец рабства близок, дед Гергин, — вмешался в разговор и я. — Но он может оказаться еще ближе. Это зависит от нас, от народов, которые борются против этого зла. В такой борьбе важна помощь каждого человека. Нужна и твоя помощь. Оказывая теплый прием партизанам и поддерживая наше движение, вы помогаете быстрейшему разгрому фашизма. А фашизм — это власть, которая нам навязана, которая душит нашу свободу, вовлекает нас в войну, в которой погибают тысячи лучших сыновей и дочерей нашего народа. Такая же власть висит и над головой немецкого народа. Это самая свирепая, самая человекоубииственная власть, лишившая немцев даже самых простых свобод. В Германии миллионы честных людей были против войны, но фашисты уничтожили многих из них. Война против Советского Союза стала возможной лишь после того, как немецкие фашисты обезглавили рабочее движение, отравили души простых, людей гнусной ложью и обещаниями. Многие из тех немцев, которые сейчас на фронте, ожидают, что после победы над Советским Союзом они станут королями, царями, губернаторами, старостами и начальниками, а советские люди — бесправными рабами. Но не все в Германии фашисты. Там, как и у нас, есть много честных людей, которые не одобряют фашистский режим, ненавидят его и борются против него. Эта часть немецкого народа с каждым днем увеличивается все больше и больше. Уничтожив немецкий народ, мы уничтожим и добрых людей. Кроме того, большая часть из тех, кто сегодня с Гитлером, завтра будет с Тельманом — вождем коммунистов.
Дед Гергин слушал с огромным вниманием. Он понимал политику, но не все тонкости этой политики ему были ясны. Поставленный под наш с баем Пешо двойной обстрел, он убедился, что мы говорим ему истину, и воспринял эту истину всей своей душой.
— Будем помогать, ребята, будем помогать всеми силами — это вам заявляет шестидесятилетний дед Гергин, а если я и пострадаю, буду знать, что пострадал за партию Димитрова.
После этого наш собеседник задумался. Он вспоминал годы, когда был шахтером, вспоминал горячее слово Димитрова, потом опустил голову и, обращаясь к молодежи, которая уже набилась в комнату, сказал:
— Ребята, любите партию Димитрова! С ней вы одолеете любого врага!
Расстались мы с дедом Гергином и бабушкой Станой очень довольные друг другом.
Еще в тот же вечер всей группой мы двинулись в село Горочевцы. К полуночи были уже в Попов-Доле, махале бая Нако, где и расквартировались. Здесь же жил и староста, но он нас не выдавал. Служил двум властям, или вернее, служил нам, а Драгулов ему платил.
Бай Нако только что вернулся домой. Наше продолжительное отсутствие его серьезно обеспокоило, и он ходил от села к селу, от ятака к ятаку искать нас.
— И где же запропастились эти люди? Не случилось ли чего плохого? — беспокойно спрашивал бай Нако, ни жив, ни мертв от тревоги, рожденной неизвестностью.
А сейчас, увидев нас, он как будто заново родился.
— Куда же вы пропали, братцы? Почему не сообщили ничего, знать бы хоть, что вы живы! — укорял он нас.
— Так получилось, бай Нако, не было возможности, — объяснил я ему.
— Узнал я, что ты был в Видраре, и с тех пор все время в ожидании. Знаю, что ты меня не обойдешь.
— Не сердишься, что привел к тебе много народа?
— Сейчас я доволен, — ответил бай Нако и позвал свою жену.
— Тала, ты поймай петуха, а Ольга и Мара пусть разведут огонь и согреют воду. Ведь вы уже давно не мылись? — спросил нас бай Нако.
— Вообще-то банька многим уже нужна. Но можно ли это быстро провернуть?
— Сделаем, сделаем, милый, — уверил он и отправился организовывать разведку в соседних селах.
В доме бая Нако был образцовый порядок. Не только жена и две дочери поддерживали чистоту, сам бай Нако ревностно следил за порядком. В его доме каждая вещь знала свое место. Будучи человеком со вкусом, мастером на все руки, он все делал сам — гардеробы, кровати, шкафы, и, надо отдать ему должное, делал мастерски. Ему достаточно было только раз увидеть, как сделана какая-либо вещь, чтобы воспроизвести ее еще лучше. Он взял себе за правило, что когда к нему приходят партизаны, значит, им нужно выкупаться и переодеться. А если у них не было сменной одежды, бай Нако давал свою и был счастлив.
Иногда нас так глубоко трогали заботы бая Нако, что мы были бы готовы расцеловать его, если бы не страх показаться сентиментальными, а он отвечал нам: «Уж если я и такие, как я, не будем заботиться о вас, то кто же это сделает — уж не фашисты ли?».