После проведения всех этих мероприятий отряд приготовился в дорогу. Ответственные за партийную и молодежную работу вернулись в свои районы. Все были убеждены, что разгром фашизма реален и близок и что его свержение зависит прежде всего от организационной работы.
В то время как Владо Тричков, Болгаранов, Йорданка и Темпо в сопровождении английской миссии, согласно совместно разработанному плану, вместе с отрядом отправились на юг, мне с секретарем окружного комитета предстояло выполнить другую задачу — проконтролировать ход работы на сборном пункте в Палилуле, где сосредоточились группы новых партизан, встретиться с Раденко Видинским и отправить в Софию связного.
До Палилулы нам Предстояло пройти двадцать километров. Вместе с нами пошли также товарищи Георгий Григоров, Цеца и Асен Георгиев, которые по пути должны были, немного отклонившись в сторону, посетить село Радово, где несколько человек ждали связного, чтобы уйти в отряд. Одновременно Калну покинула и другая группа, имевшая задачу перебросить оружие в село Бусинцы, откуда наш товарищ Никола Николчев должен был перевезти его на телеге в одно софийское село и передать в отряд «Чавдар». Эта задача была возложена на Делчо и Здравко. Им предстояло договориться о пароле и всех остальных подробностях, связанных с переброской оружия.
Первым пунктом, где наша группа собиралась сделать остановку, было село Слишовцы. Здесь многие товарищи издавна выражали желание стать партизанами, но большинство членов партии все еще колебалось.
«Хоть бы сейчас они набрались решимости», — подумал я, переступая порог бабушки Раинки — матери Благоя и Николы Захариевых, одной из самых старых наших здешних ятачек, в доме которой должно было состояться собрание коммунистов.
В одной из комнат, кроме членов партии, находились Митко Гранитов и Петр Велков, первый — рядовой, второй — унтер-офицер царской армии. Товарищи, очевидно, чувствовали серьезность событий и предугадывали цель этого собрания. Если несколько месяцев назад основной причиной, препятствующей уходу в отряд, была лютая зима, сейчас, в преддверии цветущего и теплого мая, когда все начинало зеленеть, для отказа не было и не могло быть никаких оправданий.
Пока шла информация о международном и внутреннем положении, все было нормально — люди слушали и кивали головами, но когда мы прямо поставили вопрос о том, кто вечером уйдет с нами — все опустили головы. Только Гранитов хитро посматривал в сторону, поглаживая свои только что показавшиеся усики, и усмехался.
Несколько минут прошло в молчании. Товарищи решали. Это и правильно, и вполне допустимо. Люди, на плечах которых лежат семейные заботы, должны все взвесить, подумать, что может случиться с их семьями, если полиция узнает, что тот или иной ушел к партизанам. А слишовские товарищи уже видели немало репрессий фашистов и в Бохове, и в Ярловцах, и в Радово, и в Туроковцах. Никому не хотелось, чтобы его дом сожгли, а детей отправили в ссылку. Но вопрос был поставлен прямо и требовал короткого и ясного ответа — да или нет. Прежде чем стать партизаном, я не думал, насколько трудно сказать это короткое слово «да». Сейчас, глядя на этих упавших духом людей, я чувствовал, насколько это тяжело, насколько угнетает человека сознание ответственности за семью. Безусловно, некоторые товарищи в этот момент осуждали нас. Если бы вставал перед ними другой вопрос, проводилась бы какая-либо другая акция, где перед ними не так явственно стоял бы выбор, угрожающий чьей-нибудь жизни, тогда, без сомнения, они, не размышляя, отозвались бы на призыв, а стать партизаном — человеком, чья жизнь в любой момент висит на волоске… «Э, если бы это было так легко, то и Элин пошел бы к ним», — думал Николай Тазов, или Буби, как его называли в селе. Он тоже старался победить свои колебания.
Время шло. Терпение наше лопалось, а товарищи продолжали думать и сомневаться.
Первому полагалось выступить секретарю, и он, наконец, встал:
— Я, товарищи, — отрубил он, — не могу идти. На моих плечах четверо, и было бы преступлением с моей стороны оставить их, чтобы они голодали. Есть другие, у которых семейное положение полегче.
Секретарь, отводя глаза, смирнехонько сел и запахнул полу пиджака. Он ждал, что еще кто-нибудь выступит. Но кто?
— Я пойду, если пойдут все, — заявил Никола Захариев. — И у меня на руках мать, жена, дети, но где другие — там и я.
— При этих условиях и я пойду, — заторопился Буби, а за ним и остальные ставили то же условие. В этом положении, очень неопределенном и напряженном, нужен был один смельчак, чтобы проверить решимость остальных.