— Денчо! — сказала она. — Если с Митко случится что плохое, знай, что ты мне все равно, что сын, и должен будешь отомстить за наши муки.
Вскоре, в одну из звездных ночей, Денчо перебрался к югославским партизанам. С этого времени он начал борьбу против фашизма уже с оружием в руках, а связь с руководством РМС в Софии стал поддерживать Иосиф Григоров. То, что Денчо ускользнул от полиции и перебрался к партизанам, было нашим серьезным успехом. Денчо показал многим более опытным и зрелым коммунистам, что когда человек преодолевает в себе колебания, он всегда может найти выход из положения, причем такой выход, который не унижает, а подымает авторитет коммуниста, его достоинство.
В начале марта 1943 года я вернулся в Софию. Теперь у товарища Якима настроение было куда лучше, чем прежде. События на Восточном фронте ободрили не только народ, но и руководителей партии. Они всегда верили в победу, но чтобы убедить других им было недостаточно одной их веры, нужны были и факты, аргументы. В эти дни победа Красной Армии была самым лучшим доказательством того, что в войне СССР уже прошел через кризисную точку, что миллионы советских бойцов с каждым днем все напористей выбивают фашистские войска с занятых ими позиций. И хотя германское командование называет свое отступление стратегическим, а русской зиме приписывает невиданную суровость, даже для самых неискушенных людей становилось очевидным, что фашистская коалиция сдает, что ее мощь стремительно идет на убыль. Эти события сказались на настроении многих людей. Обычно сдержанный и скупой на слова представитель окружного комитета вдруг стал разговорчивым, принялся широко рисовать развитие будущих событий, а указания его уже отражали твердую уверенность в нашей победе, о которой говорил по радиостанции «Христо Ботев» вождь нашей партии Георгий Димитров. Эту же уверенность чувствовал теперь и я; и несмотря на ряд неблагополучий в работе, несмотря даже на разочарование в некоторых наших людях, курс наш был отныне только вперед.
Когда я докладывал товарищу Якиму об арестах в Трынской и Брезникской околиях и о ходе работы по созданию отряда, он мне между прочим сообщил, что по полученным им сведениям полиция готовит в столице новую облаву. Это была уже третья или четвертая по счету облава, и так как цель ее совершенно очевидна, надо было поскорее убираться из Софии.
— Я отведу тебя на мою квартиру, — предложил со свойственной ему серьезностью товарищ Яким.
Возражений у меня не было, и мы зашагали по шоссе к селу Суходол, расположенному на северном склоне горы Люлин. Я не поглядел на часы, но во всяком случае десяти часов еще не было. Луна пока не взошла, и уже в нескольких шагах ничего не было видно. Неровная линия горизонта виднелась как сквозь мутную воду, вдали поблескивали крохотными звездочками электрические лампочки Суходола.
Неровные кюветы, в которых белели пятна не растаявшего снега, еле заметно обрисовывали шоссе, вода в лужах не блестела. Полотно дороги, разбитое конными упряжками и тягачами зенитной артиллерии, походило скорее на вспаханное поле, чем на шоссе, но мы предпочитали увязать по колено в липком софийском черноземе, чем оказаться в кольце облавы. Яким в этот вечер был необычайно словоохотлив. Он часто останавливался, говорил о нашей деятельности, анализировал недавние и давние события, стараясь извлечь из них необходимые для нас уроки.
— Временные неудачи никогда не должны пугать и обескураживать руководителя, — говорил он. — На нашем пути мы встретимся не только с успехами, но и с серьезными неудачами и даже с потерями. Вот почему мы всегда должны располагать резервами, чтобы восполнить понесенные в ходе борьбы потери, вот почему мы должны в совершенстве овладеть тактикой маневрирования.
Это означало, что в наших условиях на место выбывших из строя товарищей должны прийти другие, а на месте разрушенных организаций надо создавать новые. Это означало также, что начатая нами борьба связана со многими трудностями, со многими жертвами, но эти трудности необходимо преодолевать и продолжать идти вперед.
Так за разговором мы незаметно добрались до села. На единственной улице, рассекавшей его надвое, не было ни души. Люди давно уже спали и видели свои первые сны. Даже шторы на корчме были уже опущены. Содержатель этого заведения — низенький, рыхлый толстяк с плешивой головой — стоял, наклонившись над стойкой и не обращая внимания на болтовню нескольких перепивших клиентов, занимался подсчетами. Из распахнутой двери корчмы тянуло табачным дымом и запахом прокисшего вина.