Права была бабка, которая заявила: «Пускай тот, кто придумал такой паек, сам покопает землю да покосит за двести граммов хлеба — вот тогда я спрошу у него!»
Таких недовольных, как эта бабка, в селах было много, и нужна была бы организация, которая объясняла бы людям причины бедственного положения народа, направляла негодование масс, чтоб оно находило отдушину не в случайных беседах, а было нацелено против правительства и его местных органов власти. Но как раз такой организации и не было в селе Радуй, и нашей задачей было в самое ближайшее время создать ее.
В Лазарев день — за неделю до Первого мая — я отправился к баю Лазо в Брезник. Рассказал ему историю с портным в Вискяре, и не сообразив, что у него именины, передал ему целый тюк материалов — газеты, листовки, информационные бюллетени. Немного погодя он вышел из дому и направился в торговые ряды. Я подумал, что он понес материалы. Вечер тянулся нескончаемо. Каждую минуту я выглядывал в окно, но бай Лазо все не возвращался.
— Напился, наверное, — сказала его жена, — и сам не сообразит, что пора домой вернуться.
Райна была хорошей женой и хорошей хозяйкой. Если бы она время от времени не натягивала вожжи, бай Лазо не раз попадал бы в неприятное положение. А в выпивке он меры не знал, и теперь Райна основательно обеспокоилась. Хорошо, что она не видела, как я передал ему материалы, — она бы со страху голову потеряла. Как у всех людей, у бая Лазо были друзья и враги. Одни желали ему добра, другие — зла.
Я попросил Райну послать за ним их маленькую дочку Зюмбюлку. Девочка вернулась одна, бай Лазо сказал, что придет сам. Мы расспросили ее, с кем он в корчме, и немного успокоились — с ним были неплохие люди. Мы решили больше его не ждать и легли спать. Райна заснула быстро: она целый день работала в поле, и хотя на сердце у нее было неспокойно, усталость одолела ее. Я лег одетым — тревожные мысли все не покидали меня.
Около полуночи во дворе послышался раздраженный разговор. Я вздрогнул и вскочил. Боясь разбудить остальных, я осторожно приподнял уголок занавески и увидел две фигуры; одна из них была мне незнакома: обе они покачивались из стороны в сторону.
— Где ж твои люди? — спросил незнакомец.
— У меня в кармане, — грубо ответил бай Лазо и выругался.
Незнакомец продолжал настаивать, а бай Лазо все гнал его и ругался. Стало ясно, что бай Лазо проговорился незнакомому собутыльнику обо мне. Какой-то подлец втерся ему в доверие, и теперь бай Лазо, поняв, что наделал, пытается от него отвертеться. Я вытащил пистолет и отвел предохранитель, решив подождать еще немного и, если обстоятельства вынудят, действовать.
Разговор во дворе продолжался долго. Выпивохи, едва стоя на ногах, продолжали осыпать друг друга бранью, потом незнакомец вышел со двора и, свернув в ложбину, шатаясь, исчез между вербами.
Двери отворились и вошел бай Лазо. Райна тут же проснулась. Она была рассержена еще больше, чем я, а когда увидела, что муж, держась за стену, ползет как улитка, не сдержалась и крикнула:
— Ты что ж, Лазо, не знаешь кого оставил в доме?
— Знаю…
— Зачем же ты пил, раз знаешь?
— Ну и что с того, что я пил — ведь за свои же деньги пил, никто мне их не подарил… Я нарочно напился…
По всему его поведению, по тому как он глядел на меня, чувствовалось, что бая Лазо что-то мучит и чтоб его больше не бередить, я спросил только, не проговорился ли он кому о том, что я у него дома.
— Нет! — отрезал он.
— Я слышал, что тот человек спрашивал про каких-то людей. Скажи: оставаться мне у тебя опасно?
— Не опасно. А вот останешься ты или уйдешь, мне все равно. В Брезнике ведь есть и другие коммунисты — иди к ним. Те осторожничают, голубчики, им своих деток жаль, а моих им не жаль. С этого дня мы тебя будем принимать по очереди: раз — Крум, раз — я, раз — Сандо.
Бай Лазо разделся, разулся и лег. Мне не оставалось ничего другого, кроме как уйти.
То, что сказал бай Лазо, было вполне логично и связно. По всему было видно, что он обдумал это прежде, чем начал пить. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», — подумал я… В сущности он имел право сказать мне это. Весь риск, связанный с нашим укрыванием и хранением нелегальной литературы, ложился обычно целиком на него, остальные всегда находили причины, чтобы от этого отказаться. Но оправдывало ли это его поступок?