Минуты при таком ожидании кажутся долгими, а волнение необыкновенно большим. Все тело напряглось, сердце колотилось, но цель заставляла мобилизовать волю, собрать всю смелость, сдерживать нетерпение. От этого сейчас зависело, попадет ли живым в наши руки лесник или нет. Достаточно было лишь чуть шелохнуться или же проявить малейшую неловкость при нападении — и вся наша операция могла провалиться, а провал в самом начале жизни отряда мог быть роковым для него вообще. Поэтому мы сосредоточили внимание на мельчайших подробностях, контролировали даже свое дыхание и переговаривались только взглядами. Широко открытые глаза означали вопрос: «Он уже близко?», а зажмуренные — сообщали о приближении лесника.
Вот он! Лесник поравнялся с нами. Сердце у меня затрепетало, пульс зачастил.
— Стой, не шевелись! — одновременно крикнули мы со Стефаном.
Лесник сперва попятился, побледнел, пошатнулся, но тут же опомнился и решил бежать. Такого здоровяка было бы трудно удержать, но мы схватили его за ноги и повалили наземь. Он весь трясся от страха.
— Испугался? — спросил я его.
— Как не испугаться, коли неожиданно, — прерывающимся голосом ответил лесник.
— А думал ты когда-нибудь, что попадешь к нам в руки? Зачем составляешь акты? Кто тебе милее, народ или фашисты?
Лесник помолчал немного, словно оценивая, от кого ему больше выгоды, и ответил:
— Народ мне милее. Да вот староста заставляет меня быть плохим с людьми.
— А кто тебе дает хлеб?
Лесник снова помолчал. Подбирал ответ, который нам может понравиться.
— Народ, — сказал он.
— А раз так, почему идешь против него, почему гавкаешь на того, кто дает тебе хлеб?
— Староста приказывает… Грозит, что уволит… Я штрафую их потому, что сам трясусь от страха, — угодливо бормотал лесник.
— Штрафуешь, хотя, должно быть, хорошо знаешь, что народ с тобой посчитается за это и платить тебе придется дорогой ценой, — припугнул его Стефан.
Солнце поднялось уже высоко. Роса высохла. Воздух трепетал от полуденного зноя. Мы сидели или же прохаживались по маленькой полянке посреди сосновой рощи и вглядывались то в одну, то в другую сторону просеки, а лесник все раздумывал, вздыхал, потел и не мог найти выход из положения, в котором оказался. Зная свои провинности, он не без оснований тревожился за жизнь, допускал, что каждую минуту любой из нас вытащит из кармана пистолет и так вот — сидя на полянке — выстрелит ему прямо в лоб, а он повалится на спину, и конец. Больше всего угнетала его мысль, что мы забросим его тело куда-нибудь в кусты и никто из его родных не будет знать, куда и когда он пропал. Сотни крестьян и крестьянок, которым он причинил столько зла, вздохнут с облегчением и обеими руками подпишут акт о его гибели, а тетрадка, от начала до конца заполненная актами на них, которая находится сейчас в наших руках, будет обвинительным актом против него самого. Кто же может спасти его в создавшемся положении, думал он и весь дрожал в ожидании развязки.
День катился медленно, как тяжелое колесо. Опустилась ночь, и на душе лесника стало еще мрачнее. Глубокая таинственная тишина, наступившая в лесу, молчание дроздов и соловьев, чернильно-черный мрак и шелест невидимой листвы еще больше усиливали его муки. Опасность кары словно сгустилась и нависла над его головой, заслуженная и неминуемая. Перед его мысленным взором стояли жена и дети, и он прощался с ними. Он почувствовал, как крупные, будто капли дождя, слезы потекли по его щекам, но не утирал их.
Мы со Стефаном были спокойны: решение было принято давно. Но дело ведь не в том, чтобы просто уничтожить лесника — это мы могли сделать всегда, — дело в политическом воздействии этой акции — вот, что было важно для отряда, для партии. Любая поспешность, любая ошибка могли настроить население против нас, против партии. Это и заставляло нас хорошенько обдумать, взвесить все — каждый наш шаг, каждое действие — с политической точки зрения, с точки зрения интересов партии, народа и будущего отряда.
Мы дожидались, когда окончательно сгустится мрак и скроет наш путь. Для лесника достаточно было и этого испытания. Держать его дольше в таком состоянии было излишне. Я подошел к нему и сказал:
— Бай Симо, мы тебя отпустим. Но прежде чем сделать это, хотим поставить тебе одно условие, и если ты добросовестно выполнишь его — это будет на пользу тебе и народу, если же нет, ты знаешь, что тебя ждет. К тому же условие наше не связано ни с какими жертвами с твоей стороны. Принимаешь его?