— А еще придется бежать?
— Прошли мы много, осталось совсем малость, — сказал Делчо и повел нас через заболоченные лялинские луга.
Мы двигались колонной, след в след. Девушки шлепали по воде, еле волоча ноги в намокшей обуви, а за мной, замыкавшим колонну, оставалась широкая колея, заполненная тиной и водой.
Наконец перед нами замаячила полуразрушенная, заброшенная кошара. Ни ворот, ни окон. Все, вероятно, унесено для других нужд, а соломенная крыша, прогнившая от снега и дождей, кругом протекала. Костер мы разожгли прямо на земляном полу: дыма от него не было видно за опустившимся на рассвете густым туманом. Как на беду, костер горел плохо, кошара наполнилась густым, едким дымом, и вскоре мы были вынуждены его погасить. Нам не оставалось ничего другого, как дрожать от холода, либо же плясать хо-ро, чтобы согреться.
Хотя и было мало вероятно, что нас может кто-нибудь обнаружить, мы все же поставили охрану, и все молодые партизаны по очереди впервые в жизни стояли на посту. Так шаг за шагом они втягивались в суровую партизанскую жизнь.
В последующие дни стало полегче. Когда вечером в доме деда Стояна Касины объявились вдруг не один, и не два, а пять человек, это нисколько его не смутило. Удивился он только тому, что в борьбу вступили молодые девчата. Но после, поговорив, понял, что борьба — это вовсе не монополия мужчин, а общий долг. Да ведь и он сам — старый человек, а тоже вот участвует в борьбе.
Делчо вместе с Моисом и Мордохаем не заходили к деду Стояну — минуя Мисловштицу, они отправились прямо в Главановцы — следующий пункт нашего маршрута.
Весь день дед Стоян не мог усидеть на месте. То слонялся по двору, то ходил в корчму, чтоб разузнать новости, то брался колоть дрова, хотя в этом не было никакой нужды.
— Раз силы и годы не позволяют мне отправиться вместе с вами, — сказал старик, — то я хоть таким делом займусь.
И занялся — зарезал для дорогих гостей барашка, дочке своей Регине наказал приготовить богатый обед. Дед Стоян и его родные принимали нас так гостеприимно, что это произвело неизгладимое впечатление на молодых партизан.
— Ах, где тот жареный барашек! — не раз вспоминали мы впоследствии, когда оставались без продуктов и голод беспощадно мучил нас.
Удивилась нам и бабушка Лена в Ярловцах. Она кинулась к девушкам, обласкала их и не могла сдержать слез. Она жалела не столько самих девушек, сколько их матерей, которым было вдвое-втрое тяжелее.
— Золотые вы мои доченьки, куда же это вы пошли вместе с мужиками?
А когда она пощупала их одежду и увидела, что они насквозь промокли, стала вдруг строгой и сразу же скомандовала:
— Ну-ка немедленно переодевайтесь, не то захвораете от такой мокрети.
Бабушка Лена строго взглянула на меня. Она словно винила меня в том, что девушки вымокли до нитки, но что поделаешь, если круглосуточно льет дождь. А ведь девушки промокли куда меньше меня. Они, по крайней мере, не переходили вброд речку Вуканштицу, я перенес их на спине через нее и потому вымок до пояса.
Прежде мы переходили через эту речку по мосту, но с тех пор как однажды с Асеном Йордановым наткнулись там на незнакомого человека, мы стали обходить мост и шли через речку вброд. На этот раз из-за продолжительных дождей воды в реке прибыло — она стала шире и глубже и сверх того была мутной.
Но не только страдание и сочувствие отражались на лице бабушки Лены, а и какая-то едва уловимая радость. Я ощущал эту радость, потому что предполагал, что она относится ко мне. Много раз бабушка Лена говорила мне: «До каких пор ты будешь ходить один, тебя же волки загрызут как-нибудь ночью». Поэтому я с особым удовольствием представил ей новых партизан. Не меньшее удовольствие испытывала, видимо, и наша семидесятилетняя верная ятачка.
Бабушка Лена почти весь день провела с нами. Ей было жаль расстаться с молодыми девушками, которых она называла своими доченьками. Хотя старая женщина понимала необходимость соблюдать «конспирацию», но то ли из традиционной деревенской учтивости, то ли под напором своего неосознанного любопытства, она принялась расспрашивать девушек откуда они, есть ли у них родители и как матери отпустили их.
— Будь они прокляты, эти фашисты, которые разлучили вас с родителями! Чтоб их детей так разбросало по свету!
Бабушка Лена понимала необходимость борьбы и очень тревожилась за судьбу молодых партизанок. Она не думала, как некоторые, что эти девушки покинули родной дом из пристрастия к приключениям. Она во всем винила фашистов, тех безжалостных выродков, которые вынуждали молодежь покидать родной кров, устраивали над ними судилища и убивали их. С чувством ненависти к врагам и любви к молодым борцам она и распрощалась с нами на следующий день. Бабушка Лена осталась в кошаре, а мы отправились в село Бохова.