— А мы вовсе не для вас готовили, — заявила Донка. — У нас другие гости.
Муж ее, Борис, сразу надулся, глаза засверкали, словно у лисицы, подстерегающей добычу. Он замигал и ревниво спросил:
— Что ж это за гости?
— Партизаны, — сказала Донка.
Братья переглянулись, словно хотели сказать, что лучше вернуться в Софию, чем подвергать себя риску.
Жены выслушали не одно ругательство по своему адресу. Когда же бабушка Тонка увидела, что страх ее сыновей переходит всякие границы, она сердито отчитала их.
— Как вам не стыдно! Разве можно бранить их за то, что они приготовили обед для наших спасителей. Вы не знаете, как мы тут мучились. А лучше спросили б нас, как мы живем. Эти люди нам помогли освободиться от реквизиций. Теперь мы не отдаем ни молока, ни масла, ни шерсти. Ступайте в чулан да поглядите, сколько напасли мы масла, брынзы. Да для них и телка не жаль зарезать, не то что курицу. А если вас страх берет — ступайте, скатертью вам дорога!
И бабушка Тонка указала сыновьям на дверь.
Смелые и правдивые слова старой женщины укротили разъяренных мужчин. Братья поуспокоились, смягчились.
— Где они? — спросил у матери Борис.
— В сарае.
— Сколько их?
— Пойдешь и увидишь.
— А наш среди них?
— Да. Он у них главный.
— Доведете до того, что дом сожгут, как пить дать, — сказал Никола. — Только бы глаза наши не видели, как вы тогда запляшете.
Пришла пора обедать, и мы начали поглядывать в оконце сарая. Каждый из нас предвкушал удовольствие от любимого яства — один ждал пирога, другой — мамалыги, третий — наваристого куриного супу. Я, например, был за куриный суп. Аппетит наш усилился еще больше, когда до нашего обоняния дошли соблазнительные запахи приправ. Но тут в дверях показались все чада и домочадцы бабушки Тонки. Никола и Борис, прежде чем войти в сарай, снова заколебались, однако, встретив наш укоризненный взгляд, нерешительно перешагнули порог и по очереди поздоровались с нами за руку.
Они сразу же пошли в наступление.
— Ну, до каких пор вы намерены прятаться по углам и подвергать нас риску? — спросил Борис.
— Пока не разгромим врага!
— Вы спятили! Да как вам осилить стотысячную полицию и армию?
— Осилим. Ты не думай, что нас только и всего, сколько ты видишь. Нас тоже целая армия!
— Лучше вовремя сдаться. Все равно вас всех перебьют, — вдруг заявил Борис. — Да разве можно против всего государства бороться? Чего вы добились пока? Ничего! Кроме того, что выслали ваших родных. Из-за вас когда-нибудь и мой дом сгорит.
— У тебя нет здесь дома, — оборвала его бабушка Тонка. — Дом мой. И как не совестно говорить такие глупости? Скажу тебе прямо: мне стыдно, что я родила и вырастила таких трусливых сыновей.
— Папа, — заговорила вдруг маленькая Ценка, — раньше я тоже боялась партизан. А когда поняла, какие это хорошие люди, сама позвала, их к нам в дом.
Отец ее весь затрясся, губы его искривились от злости. Он не мог даже допустить, что и его маленькая дочка связана с партизанами и что этот птенец учит его, взрослого мужчину.
— Молчи, записюха, а то как стукну тебя, так сразу же вылетишь отсюда!
Теперь уж я не сдержался и перешел в наступление.
— Зачем угрожаешь ребенку? Хорош отец! Вместо того, чтобы взять ружье и пойти бороться, ты взялся нас запугивать властями. Если ты трясешься за свою шкуру — скажи, и мы уйдем, а если тебе жаль обеда — тоже скажи: мы обойдемся и без обеда — мы привыкли и к голоду и к холоду. Но помни, придет время, когда ты не осмелишься смотреть нам в глаза.
— Борис! — крикнула бабушка Тонка. — Замолчи! Заткнись! Будь я проклята, что родила тебя, болтуна такого! Если ты против этих людей, ступай прочь из моего дома! Горевать по тебе не стану!
Все это время Никола молчал. Видно, он нам симпатизировал и потому иначе смотрел на вещи. Сингилия и Донка тоже молчали, но их молчание сопровождалось выразительной мимикой, означавшей, что нам пора начать жестокую войну против их мужей, чтобы одолеть их страх.
Никола, почувствовав, что спор переходит границы, поднялся с камня, на котором сидел, и сказал брату:
— Борис, ни к чему поднимать шум. Это наши люди. Верно, страшновато — и за них, и за себя. Но ведь борьбы без риска не бывает. Наконец, если надо кому-то из нас пострадать — пострадаем.