Не то чтобы я боялся. Нет. Скорее были у меня опасения насчет всего этого. В детстве уже попадал сюда, и тогда все закончилось не так. Не зная языка, не зная реалией мира, я тогда сразу влип в неприятности. Меня задержали, за то, что я расплатился серебром за хлеб в лавке. Продавец поднял ор и держал за руку, на его крик пришел какой-то человек и стал обыскивать меня, а когда нашел еще монеты, что-то проговорил в свой артефакт и вызвал подмогу.
В общем и целом меня лишили ножа, денег и пару раз стукнули дубинками, чтоб не сопротивлялся. А я… а я всего лишь хотел есть. Да и считал, что серебряная монета за хлеб, не первой свежести, вполне достойный обмен. Торговец считал иначе. В итоге я очень сильно обиделся на всех и вся, гнев тогда застилал мне глаза. Очнулся я уже, когда меня привезли в другое место и закинули в камеру.
Потом меня все время водили к какому-то человеку в странной форме, и тот что-то спрашивал. Я пытался общаться с ним на тех языках, которые знал, но увы. Да и знал я всего два языка. Пару раз меня били, но не так чтоб сильно, скорее от бессилия или еще по какой причине.
А через пять дней меня посадили в какую-то повозку и отвезли в место, где были дети моего возраста, а жили мы все как в казарме воинов. Что я могу сказать о том месте? Там было познавательно. Нас заставляли бегать, прыгать, что-то чистить, смазывать и делать еще множество, на мой взгляд, не нужных дел. И это несмотря на то, что в целом никакой взаимопомощи не было, каждый сам за себя, что подтверждалось каждую ночь, в виде драк.
Уже тогда я понял, что тут мне не прожить, если не начну ставить себя выше других. Отец говорил, что иногда достаточно показать силу, чтоб от тебя отстали. И я показал, после чего меня заперли в камере, в которой не было ни света, ни тепла. А спать приходилось на земле. Тогда это меня не сильно волновало, так как я видел страх. Страх в глазах всех, как тех, кто был против меня, так и тех, кто заставлял нас бегать.
Через сколько времени меня выпустили, я не знаю, но потом все изменилось, со мной стали заниматься отдельно от других детей. Со мной говорили, мне показывали картинки и говорили их значения, но все так же по утрам я бегал и прыгал и все так же занимался ненужным делом. Лучше бы учили языку.
Спустя четыре десятка дней распорядок дня изменился, и я стал посещать еще какие-то занятия, где молодой воин зажигал в руке огонь или заставлял пылать все тело. Все были впечатлены, а я же не понимал, зачем это? Было ли страшно? Нет. Какая-то странная расточительность силы. Тогда я не знал, зачем это было нужно. Но от нас требовали, чтоб мы показали что-то такое. Я же понял, что так делать не буду, так как отец не поймет, а мама еще и замучает рассказами о правильном приложении силы. Вот так и жил я еще шесть десятков дней.
А потом я исчез из этого мира, и вот я опять тут, спустя десять циклов. Хорошо ли это или плохо, посмотрим. Но в этот раз хотя бы знаю о мире больше, чем в прошлый. Да и отец сказал, что рано или поздно это должно было случиться. После того раза со мной очень хорошо занимались, насколько это вообще применимо к тому, как меня учили.
Вот так предаваясь воспоминаниям, я вышел за черту города и через какое-то время оказался в каком-то странном лесу. Шел-то я целенаправленно в главный город, и как раз лес-то мне в этом бы очень помог, но проблема была в том, что лес был как бы мертвый. Я не слышал отклика. Точнее он был, но какой-то слабый. Постояв так несколько минут (времясчисление этого мира), я решил углубиться в лес.
И спустя еще час ходьбы по лесу понял, почему отклик такой слабый. Лес умирал. Пусть в нем была новая поросль, но куча мусора, разбросанного повсеместно, порубленные без разбора деревья не оставляли шанса настоящему Лесу. И это приводило меня в уныние и гнев. Зачем? Зачем убивать то, что дает жизнь?
Вот так идя по лесу, я и набрел на людей. Почувствовал я их первым, слишком они шумели, да еще, видимо, улаживали свои споры в самом простом варианте – дрались. И ладно бы дрались, так нет же, они не замечали в процессе то, как стонал Лес. А этого я уже простить не мог, да и, если честно, не хотел.
А еще мне нужны были те, кто откроет дорогу. Значит, нужно всего лишь остановить бойню да забрать себе парочку людишек. Мама бы мной гордилась.