Холлоуэй посмотрел на Сю.
– Он что, правда детектив?
– Это я так, на всякий случай. – Миллер встал, готовясь уходить. – Хватаемся за любые ниточки, знаете ли. Извините.
– Мистер Холлоуэй, – сказала Сю, – вы помните парня, с которым учились в школе, по имени Эндрю Бэгнолл?
Миллер вздохнул и снова сел.
– Имя помню, – сказал Холлоуэй. – Парня – нет.
– Вы были в одном классе. Бэгнолл…
Холлоуэй задумался.
– Ладно, кажется, припоминаю, о ком вы. Странный был пацан.
– То есть вы с ним не дружили?
– Если я правильно помню, у него вообще было мало друзей. Как я и сказал, он был немного странный. Вечно с книжкой.
– И впрямь чудик, – сказал Миллер.
– Помните кого-нибудь, с кем он общался?
– Нет, не помню.
Миллер многозначительно посмотрел на Сю и снова встал.
– Извините, что отняли ваше время, – сказал он. Затем значительно тише добавил: – И наше.
– Ну хорошо. – Сю тоже поднялась.
– Может, мой брат вспомнит.
– Почему так думаете? – спросила Сю.
– Кажется, Энди Бэгнолл играл в футбол, а брат был в школьной футбольной команде, так что… ну вдруг.
– Вы можете его спросить?
– Да, я могу ему позвонить. – Холлоуэй развернул коляску и двинулся к двери. – Правда, придется оставить сообщение – он никогда не берет гребаную трубку, да и перезванивает не больно резво.
– Не могли бы вы сказать ему, что это срочно?
Холлоуэй пожал плечами.
– Хорошо.
– Не в смысле уловки, чтобы заставить перезвонить, – уточнил Миллер. – Это действительно срочно.
– Да, я понял.
– Вот прямо очень срочно. Не как деловая встреча или срочный поход в рыбную лавку, пока у них не закончилась пикша. Срочно в смысле психопатов-убийц с пистолетами и отрубания людям рук просто ради забавы. – Миллер кивнул и улыбнулся. – Скорее такое срочно.
Холлоуэй спал с лица.
Миллер повернулся и встретил взгляд Сю.
– Что? Я просто хочу убедиться, что он понимает, насколько это неотложное дело.
По дороге к машине Сю поинтересовалась:
– И что это, на хрен, такое было?
– Прошу прощения?
– Этот… спектакль.
– Ну, так я же сказал…
– Ты напугал беднягу до полусмерти, и я не понимаю, что ты пытался изобразить, когда он открыл дверь.
– Ладно, возможно, я был немного… резок.
– Резок?
– Ладно, я был краток. Просто краток.
– Ты был груб, Миллер.
– Слушай, может, я и не лучший детектив в мире – хотя точно в первой полудюжине, – но не нужно быть гением, чтобы понять, что это не наш парень. Подсказка – инвалидное кресло, если ты вдруг не заметила. Я просто пытался ускорить процесс, потому что время не то чтобы на нашей стороне.
– С ним стоило поговорить, – сказала Сю. – Он вполне мог знать парня, которого мы ищем, да и брат его может что-нибудь подсказать. – Она нажала кнопку на брелоке, отпирая машину.
Миллер обошел машину к пассажирскому сиденью и кивнул в сторону дома.
– Вот, между прочим, мою грубость ты заметила…
– Потому что ты был груб.
– А там даже намека на чай не было. Не говоря уже о печенье.
– Чего? – Сю уставилась на него поверх крыши машины. – Я думала, мы торопимся.
– Так и есть. – Миллер открыл дверь. – Но вежливость никто не отменял.
Сю пыталась подобрать слова, но нервный тик у ее глаза говорил сам за себя.
Глава 22
Миллер сидел на диване, а Фред пристроился у него на шее, в то время как Джинджер каталась по комнате в своем пластиковом шаре. Миллер поставил “Revolver” – пожалуй, свой любимый альбом “Битлз”, хотя ударные партии Ринго то и дело заглушались беспорядочным грохотом шара Джинджер, врезающегося в ножки стульев и плинтусы.
Миллер подумал, что Джон оценил бы этот штрих.
– Ты правда был довольно груб, – сказала Алекс, не оборачиваясь.
Она сидела на стуле у окна. На улице было темно, но ей всегда нравилось смотреть на свет маячков далеких траулеров и круизных лайнеров, на мерцающие огни Северного Уэльса и острова Мэн в ясную ночь.
– Правда?
– Не настолько, насколько ты умеешь, но да, правда.
– Я не хотел, – сказал Миллер.
– Знаю. – В ее голосе слышалась улыбка. – Ты никогда не грубишь специально.
Миллер потерся щекой о мех Фреда и задумался. Да, он был раздражен, нетерпелив и – что уж там – немного груб с Холлоуэем, потому что тот оказался инвалидом и явно не мог быть тем Джеймсом, которого они искали. Но делал ли его слова более грубыми сам факт инвалидности? Он не был в этом уверен. Однажды он откровенно нахамил безногому, а несколько месяцев назад у него вышла некрасивая перепалка со слепым (включавшая несколько непристойных и, к счастью, невидимых для собеседника жестов), который, по мнению Миллера, слишком громко кричал на свою собаку-поводыря. По правде говоря, Миллер мог с гордостью заявить, что набрал приличную коллекцию нанесения оскорблений людям любого телосложения, роста, расы, вероисповедания, цвета кожи и сексуальной ориентации. В чем обвинить Миллера было уж точно нельзя – хотя он старался об этом не думать, – так это в дискриминации при выборе крепких словечек.