Наблюдать за тем, как тебя оплакивают.
У меня такое чувство, друзья, что я уже умирал, что я уже был в чертогах, оттого-то я и так сильно не хочу туда. Этот рай, этот Чертог больше напоминает ад по одной причине – он вечен.
У меня такое чувство, что я уже слышал эту музыку. Я боюсь, что услышу ее вновь. Мне придется покориться – меня уже не спросят.
И я оставлю все.
Оставлю прелые осенние листья, клубнику, лягушку и мелкие царапины. Я не смогу больше ощутить ветра и боли.
Но я буду чувствовать вашу боль.
Любовь и нежность, друзья мои, не умирает с нами, не уходит с песнями. Я буду слышать вашу скорбь обо мне, ваши слезы буду видеть и не смогу их стереть. Я буду рядом, но меня не будет.
Вместо меня будет кто-то другой. Кто-то, кто еще не слышал музыки с небес, и думает, что там – рай и наслаждение. А мне останется только наблюдать за этим и надеяться, что когда придет ваш черед уходить, зазвучит для вас песня, вы узнаете мою одинокую фигурку в чертогах. Может быть, тогда мы сможем начать все заново.
Мои друзья… мне кажется, я жил беспутно и не всегда праведно, но я жил. И, небо, как же мне не хочется умирать!
Даже ради звезд и того, что звездочки поведают мне свои секретики. Я хочу остаться с вами, но моя песня уже звучит и мне остаются только мгновения.
Раз…
(Никогда и никого)
Два…
(на всем белом свете)
Три…
(Я так сильно не любил)
Четыре…
(как своих друзей)
Пять.
6. Фокусник
Вся Авьерра знала, что гордиться ей можно только тремя вещами: Торговой Площадью, архивом и фокусником Сентором.
Торговая Площадь столицы была самым красивым местом Авьерры – здесь трудились когда-то великие мастера, а приходящие новые, уже не столь великие, но, без сомнения, значимые, подправляли изгибы колонн и креплений, освежали камень, придававший почти совсем живые черты изваяниям, и окрашивали выцветающие витражи самой тонкой работы.
Архив составляли поколениями. С самого основания Авьерры, с первого заложенного камня и тщательно соблюдали все расположения и чтили строгие реестры…
А фокусник Сентор – был самым великим фокусником Аьверры, он творил невозможное, заставляя парить целые дома, и выпускал из рукавов своих плащей настоящих живых лебедей, и обращал дождливые дни в солнечные…если ему это было угодно, конечно. Он славился как безумный и гениальный изобретатель, присутствовать на его представлениях не грешно было и священникам, и высшей знати, и его водили даже к самому королю несколько раз и каждый раз Его Величество осыпал своего кудесника монетами сверх всякой меры.
А как любили его простолюдины! Как радовались они, видя его на улицах, проверяющего очередные свои изобретения или же просто прогуливающегося для вдохновения. Дети бросали и игрища и сладости и бежали за ним, умоляя показать им какую-нибудь штуку, взрослые их не отгоняли, а, любопытствуя, тоже подходили. И каждый был рад присоединиться и посмотреть…
Сентор не заставлял себя упрашивать очень уж долго, а собрав вокруг себя шумную толпу, вдруг рассыпался на тысячу бусинок перед изумленными, или же, начинал раздаривать букеты, которых еще мгновение назад у него в руках не было, и еще десятки, сотни идей, до которых он был неутомим.
Да, определенно каждый житель Авьерры знал, что может гордиться тремя её замечательными явлениями.
***
Впрочем, некоторые сходились на двух. Те немногие, что были вовлечены в сохранение и возвеличивание одного из трёх достоинств Авьерры, видели и знали слишком многое, чтобы сохранять веру до конца.
Так, например, те, кто занимался реставрацией Торговой Площади, прекрасно знали, как из подвалов блестящих ансамблей тянет гнилью, той самой, непроходящей, когда гниёт сама земля. Знали и то, что краска, как не веди ее, как не смешивай, а все одно – она уже не блестит так, как в лучшие свои дни. Да и вообще – от прежнего остались лишь сказки, на самом деле, и каждая реставрация не обходится без того, чтобы не отломался какой-нибудь очередной «незаметный кусочек». Надо просто делать вид, что так и было. И тогда никто не заметит.