–Всем обеспечена будет, – Петар неверно толкует сомнение. – Всем, это тебе я говорю! Я! Слышишь? Партии лучше ей нет.
–Да как же это…– Радко смотрит с мольбою, – не встретила она и шестнадцатого лета!
Закон Долины сам Петар и устанавливал – знает его он прекрасно и раньше шестнадцатого лета сватов не позволяет по домам посылать. Договариваться, намекать – пожалуйста, но раньше шестнадцатого лета не тронь!
–Ну, – Петар смущён, в смущении этом видно, что и сам он не рад тому, что закон свой же нарушить собирается, что ткнули ему в эту двойственность, да только в беде Петар – недостача большая обнаружилась в казне Долины, и Тодор обещает все долги покрыть, если сговорится Петар о Елене.
Жаль наместнику и Радко, и Василику, и саму Елену. Но себя больше жаль. И рассуждает он, что как наместник больше блага Долине принесет, а Елена и без того тонка и слаба – пусть хоть чего-нибудь да успеет за жизнь свою птичью, робкую. Да и куда красе без силы и здоровья от трудового края деваться? К трудам в полях она не годится. Старается, правда, но хозяйка из неё не так и расторопна. Пусть пока молода устроится девка.
Да поможет всем.
–Ну, ты тут это, не бузи, – но куда от смущения денешься? Всё же стыдливо! Сам недоглядел Петар, а теперь уж хоть бы все следы замести. – Не так и важно. Лето скоро придёт, как раз шестнадцатое.
–Позволь дитю дома побыть! – Радко поднимает глаза на наместника, в глазах блестят живые слёзы. – Юна Елена!
–Не могу,– суровеет Петар, – и ты мне не перечь!
Сжимает кулак Петар, силу свою напоминая. Кто поспорит с наместником? Кто заступится перед ним за Радко и дочь его Елену?
–Пощади…– стонет Радко, зная, что бесполезна мольба.
–Ты, вот чего, – решает Петар, – три дня тебе на слёзы родительские. Через три дня будет пир, заберет Тодор Елену и праздновать новую жизнь начнет, ясно? И её научи, чтоб не рыдала! Счастье к вам привалило, богатство! А вы…тьфу!
Уходит наместник, себя в своей правоте утешая, не поворачивается, знает, что горе принес. Ему самому в сердце безрадостно от этой свадьбы, но мирится он, уговаривает себя стерпеть.
***
В доме Радко оживление! Василика уже не рыдает, а всхлипывает тонко-тонко. Окружают её женщины, кто утешая, кто пытаясь уговорить:
–Хвала это – жизнь связать с таким мужем!
–Не печалься, Василика! Дочь твоя всем обеспечена будет.
В другом углу Елена – на лавке сидит, обессилела, как узнала – хоть и юна, а знает уже дурную молву о Тодоре, да и страшно ей оставлять отца с матерью, совсем не хочется жизнь начинать серьезную, ответственную. По душе ей поля и леса, прогулки с другими девушками, песни у костров… всего этого не будет в браке – Тодор ни одной жене своей не позволял, и ей того не позволит.
Утешают её девушки, кто с завистью, кто с состраданием:
–Тодор собою хорош, еще очень молод.
–Ни в чем нуждаться не будешь, Елена!
–Вот бы на меня он лучше внимание обратил… – вздыхает румяная Богна, украдкой в зеркальце косясь. – Я бы с ним вмиг управилась!
Богна хорошая. Языком мелет, но не от зла. Если злое что скажет, тут же прощения просит. Зато то, что на уме, то на язык ложится мгновенно, не скроет.
Богна здоровая, крепкая, к хозяйству ладная, но бойкая. Бегут от нее парни, она слова не дает себе против сказать. Смотрит на нее Елена, сквозь слезы улыбается, а Богне того и надо: хоть как-то утешить!
Радко потерянный. Ему рыдать не положено, и даром, что сердце как на части рвут. Утешают и его мужчины, зная, как нелегко в немоте горе сносить – каждый почти из них кто дочь уже отдал в другую семью, а кто и вовсе потерял:
–Зато почет тебе выказал Петар, чай, теперь в беде не оставит. Коль зима – подсобит.
–Да и Тодор вашей семье помощником станет!
Утешение слабое. Радко готов сам трудиться, рук не покладая, готов оставаться в прежнем положении и даже худшем, но чтобы осталась дочка при нем. Василика такого же мнения, но ей хоть рыдать не зазорно.
–От воли Петара не деться…- общий вздох. Каждый по отдельности горю сочувствует, а сам радуется – не его семью тронул Петар, но и жалеет об этом же – все опора была бы!