–А вдруг слюбится? – не выдерживает Василика. Надежды в ней на это нет. три жены не слюбились, одна за другой в землю ушли, а Елена-то, слабая, тонкая Елена?..
–Слюбится! – уверяют ее женщины хором, пряча глаза друг от дружки, но думают об одном.
Елена бледнеет, ей воздуха мало, страх тянет сердце. Видит она жизнь свою уже законченной, думает о том, что и не жила ведь вовсе, а уже должна скоро будет сойти в землю. Мысли её путаются, темнеют, и в безмолвно подступающем, неумолимом ужасе видится ей скала обрывистая на краю Долины, а под нею – ледяная равнодушная гладь озера.
«Вмиг бы все кончилось!» - думается Елене в лихорадочном горе. Оглядывается она по сторонам, боясь, не заметил ли кто ее озарения, и видит, как в упор, взгляда не сводя, смотрит на нее Богна, точно мысли видит.
Отворачивается Елена, чтобы не выдать тайны.
Расходятся поздно и в горе. Чего уж теперь? Наместник сказал, значит, так и будет. Приходили лишь участие свое выказать, а через несколько дней с радостью на свадьбе будут отплясывать да молодых поздравлять.
Уронив голову на руки, спит Василика, забывшись кратким тревожным сном. Убаюканная на лавке, свернувшись от рассветного холода, дремлет Елена, обессиленная от рыданий. Радко смотрит на жену, затем на дочь, и шепотом благословляет их, а затем быстро уходит прочь из дома, не оглядываясь, чтобы не раздумать.
Далеко готов зайти отец, чтобы не допустить горю дитю!
***
А у самого края Долины, в аккурат у тропы, что на скалу-обрыв ведет, есть в подножии дом – проклятый дом, который местные стороной обходят, да сказками про него друг друга пугают. В доме живет Сильвия – лесная колдунья, зла она не делает, но как год дурной или как скотина слабеть начинает, все взоры и обвинения на нее обращаются.
Живет Сильвия в ссылке за какие-то столичные дела. Наместник сам велел ее не трогать и не беспокоить. Но заставить всех молчать и слухов не распускать не смог даже он.
Сильвия держится одиночкой, к местным не лезет, и они ее сторонятся, обходят. Известно лишь то, что носит она длинные платья в пол и никогда юбок или шаровар, что выбирают для удобства женщины Долины; не завязывает длинных темных волос, как другие; и ходит в башмаках круглый год. Да еще тем, что глаза у нее аж сверкают – про последнее сказывала сама Василика в первый год поселения Сильвии, пока к ней еще не привыкли.
Радко знает, что с ведьмами якшаться нельзя, да только как усидишь, когда это, возможно, единственное средство и последний рубеж перед тоскливой всепоглощающей тьмой, что должна затопить сердце?
Сильвия открывает ещё до того, как Радко набирается силы для стука. Стоит…все как говорили. И глазищи на самом деле сверкают бесноватым огоньком – не солгала Василика!
–Помоги…– голос Радко хрипит от внезапного волнения – в руках этой женщины сейчас, возможно вся жизнь Елены! Робеет Радко! В молодости на медведя ходил и то не робел, а сейчас робеет.
Сильвия отходит в сторону, легким кивком приглашая войти. Радко уже все равно, что будет лично с ним, если она поможет, пусть хоть душу калеными щипцами по кусочку вынимает, пусть хоть на части режет живого.
А в доме у ведьмы совсем так, как в доме Радко. Ну, пожалуй, котелков больше, да лавка короче, а так – те же сундуки да скатерти, вышитые салфетки и плетеные корзинки. Метла еще стоит в углу, а не на дворе, как у Радко, но тут объяснимо – у нее и двора-то нет. чем живет только? Без огорода да без скотины?
–Меня кормит лес, – отвечает Сильвия, уже быстро что-то замешивая на маленьком столике, спиною стоя к Радко. – Грибы и коренья, ягоды и травы.
–Беда у меня, – выдыхает Радко, плевать ему на то, как она живет.
–Знаю, – Сильвия разворачивается и ставит перед ним кружку густого отвара, в нем еще видны крупные соцветия ивовых почек, сама берет такую же кружку и садится напротив, отпивает первая, усмехается. – Не бойся, Радко, травить тебя мне смысла нет! всякая беседа лучше за столом идет.
Зябнет Радко, а как кружки касается – чувствует тепло по пальцам, а тепло идет и идет по всему телу, пока не оттаивают его мысли, пока не отступают сомнения. Радко делает глоток и отмечает с легким удивлением: