–Её могли бы вылечить.
Делмар пожал плечами. Он не испытывал жалости к этим людям. Во всём, что не касалось моря, он был равнодушен. Сюда он приводил не всех путников, а через раз-два, когда легко было списать на шторм или сухопутные проблемы. Сейчас он рассчитывал доложить родителям Лизавет и Мэри о том, что высадил всех в порту Португалии, для отвода глаз он даже зайдёт в этот порт. Если повезёт, ещё кого понадобится куда-нибудь отправить…
–Мало! – заметила равнодушная фигура.
–Таков век пошёл, – ответил Делмар. – Не все пускаются в море. Не так. Боятся.
Фигура рассмеялась безжалостным смехом и посоветовала:
–Бросьте тела в воду, негоже им здесь лежать на перекрестке миров. Что ж, вы оплатили своё право жизни…
Глядя на удаляющийся проклятый остров Делмар, уже забывший о трёх несчастных людях, доверившихся ему, думал о том, что ничто не разлучит его с морем. Это его дом, и какая разница, на что придётся пойти, чтобы иметь возможность вернуться? Он будет плыть ещё долгие годы, он будет вдыхать морской воздух, и однажды уйдёт к морскому дьяволу без всяких сожалений. Ради моря Делмар не жалел даже себя, почему же он должен был жалеть других?..
11. Гатта
–Гляди, ведьма идёт!
–Да не смотрите так на неё! Мне бабка сказывала, что она такое проклятие может наложить, что никто не снимет.
–Враки!
–Чего?..
–Враки! Как же она наложит, если она немая? А? съел?!
–Тише!
Деревенская детвора устроила самую настоящую свалку, когда увидела шедшую по широкой улице местную ведьму – нелюдимую, хмурую, угрюмую. Их поражало то, что ведьма, которую наказывали им остерегаться их родители, так спокойно ходит по улицам их деревни, редко, конечно, но ходит!
Взрослые её сторонились. Дети же лезли. Лезли и боялись. Взглянуть на ведьму хотелось, но поодиночке было страшно, а толпою нет. Им казалось, что всех сразу ведьма не проклянёт. Вот и караулили, переговаривались – всё развлечение!
Между тем ведьма дошла до края улицы, не взглянув даже на детвору, скрылась из глаз, свернула.
Строго говоря, она и ведьмой-то не была. И немой тоже. Просто о чём было говорить? Звали её Гаттой, а толку от имени, если никто его и не помнит? А если и помнит, то значения этой памяти не придаёт?
***
Сама жизнь отправила Гатту в тоску и молчание сразу же. Мать Гатты считалась на деревне дурочкой, доброй, не очень-то и хорошенькой внешне, но справной хозяйкой. Пока живы были родители, мать Гатты была тиха и мирна, но когда не могли они более её оберегать, так и случилось – поверила она словам, да и произвела на свет девочку…Гатту. Отца так и не назвала. Кто догадывался в деревне, кто жалел дурёху, а кто, не таясь, осуждал, да только мать Гатты неожиданно выдержала всё без слёз и жалоб. То ли поняла, что рассчитывать ей не на кого, то ли всегда в ней крепкость была, а проявилась лишь сейчас – неизвестно.
Гатта жила при ней в тепле и уюте. И в одиночестве. Мать Гатты так и была в тенях других жизней, и дочь её, унаследовавшая от матери некрасивость, должна была прожить как-то также.
Надо сказать, Гатта поняла сразу, что отличается от детей. Поняла, что её не торопятся брать в местные игры или на речку, что она служит им чем-то вроде вечного клоуна, одно появление которого вызывает смех. Поняла и не роптала на судьбу. Поняла рано и свою некрасивость.
–Меняются дети-то…– убеждала старуха Вертиция, захаживая в редкий час в их дом. Вертиция была доброй, она-то и посоветовала потом Гатте как прокормиться.
–Изменится, как же! – мать Гатты поджимала губы, глядя на дочь с тоской. Понимала, что передала дочери несчастье внешнее, и жалела её будущее. И прошлое своё жалела, всю жизнь свою.
Гатта делала вид, что не слышит. Она знала, что некрасавица, и что нечего ей рассчитывать на что-то, что фигура у неё нескладная, прямоугольная, что мать каждый раз с пошивом одежды мучается, ругается:
–Что ж ты горе моё такое! И плечи широкие, и спина… ни талии, ни лица!
Приговаривала она всё это сочувственно-горько. А Гатте всё хуже становилось от таких слов. Не было в них материнского утешения, и оставляли эти слова одну тоску, значения которой Гатта ещё не понимала, а чувствовала.
Да и ростом Гатта сверстниц и сверстников обогнала. К двенадцати годам на голову всех выше была.