–Ох, девка…– вздыхала мать, усталая от нескончаемой работы, – ну что за век тебе выпал?
–Ты погоди хоронить! – цокала старуха Вертиция. – На косу её глянь! В руку толщиной!
Мать улыбалась, преображалась на глазах. Она легко начинала плакать, легко улыбалась. Легко верила. Но здесь Вертиция не обманывала. У Гатты и впрямь была толстая чёрная коса, тяжёлая, блестящая, настоящая гордость! И веселее, глядя на эту косу, становилось матери Гатты жить. Думала, иной раз, что такая коса как корона ляжет, и тут же этих мыслей пугалась: не сглазить бы!
Но сглазила и это. Девчонки, не знавшиеся обычно с Гаттой, неожиданно пригласили её с собою на прогулку. Обрадованная Гатта пошла, там долго гуляли, и хоть Гатте были непонятны их недомолвки, смешки и фразы, а всё-таки ощутила она себя лучше с ними. Потом ещё позвали – пошла охотно, и ещё…
А в один раз одна из новых подруг – Агнешка – посадила Гатте на колени кошку. Ну как посадила – почти пихнула её в руки, мол, играй. То ли кошка была больная, то ли ещё чего, а только Гатта, провозившись с нею, через пару дней заметила, как волосы пучками лезут и словно бы пятна на голове остаются.
Плакала Гатта, когда старуха Вертиция, голову её осматривала. Никогда так не плакала, как в тот день. А вердикт был суров:
–Стричь надо. Наголо. Иначе никак. Да не реви, девка, снове вырастут!
Но Гатта как чувствовала. Нет, волосы-то выросли, и из них можно было тоже косу сплести. Но только ни такой черноты, ни такой тяжести, ни гладкости – ничего не осталось. Даже цвет измельчал, как мышиный сделался.
Пока Гатта болела, из дома показаться боялась, да в зеркало глянуть не рисковала, забежала Агнешка, справиться о её здоровье. На беду ей –в доме была старуха Вертиция, её Агнешка чего-то испугалась, то ли старости её, то ли взгляда пронзительного и умного…
Протараторила:
–Как Гатточка?
–Жива, – сухо ответила Вертиция.
–Это хорошо. Ждём её, – Агнешка не выдержала и попятилась от неприветливого, таившегося на окраине деревни домика.
Вертиция проводила её взглядом. Обвинять девочку в умышленном вреде она не могла – ребёнок! А сердце чуяло: змея, хоть и молодая. Но Вертиция только проводила её взглядом – бог судья тебе, Агнешка!
Ничего, жили. Гатта матери научилась помогать – и пряла, и вышивала, и вязала. Даже справнее матери. Вертиция и насоветовала тогда:
–В городе продавай. Всегда при монете будешь.
Гатта послушала. Никого роднее у неё не было. Подруги за время её болезни отвалились, и Гатта коротала молодые дни свои в доме, не выходя почти на улице. И молча шила, вязала. Это её увлекало, уносило мысли её куда-то далеко-далеко, где нет никаких Агнешек, грубых людей, окрестивших её за молчание и скромность «дурочкой», и нет ничего. только она – Гатта, прядущая, вяжущая, шьющая.
Дело пошло быстро. Сжалилось небо, и очень в срок. Умерла мать Гатты вскоре – не то от тоски от жизни своей непрожитой и серой, не то от простуды, а может от всего и сразу. Вертиция поучала:
–Своим умом живи, девка. Ни на кого не смотри и не верь подлым людям. Прежде всего – уповай на себя. Запас денег всегда имей. Сейчас здорова – руки-ноги ходят. А завтра, как знать? Деньги трать аккуратно, в долг не давай. И никому не говори, что есть у тебя хоть что-то – народ лихой…
Гатта запоминала. А потом осталась совсем одна – Вертиция, убедившись, что без матери Гатта не пошла в разгул, а продолжила трудиться и сидеть дома, подуспокоилась и как-то сдала. Гатта осталась одна в целом мире.
Сторонились её в деревне. Мрачная, неласковая, некрасивая… не обижали, но не приветили. Гатта не трепалась, не сплетничала, и в глаза лишний раз никому не смотрела, уверенная в том, что лишняя всюду. Но так бы её в ведьмы не записали. А вот однажды случилось кое-что…
Трое местных забулдыг, не имея монеты на выпивку, сообразили: живёт одна, торгует, может, подвыручит? А если нет, то…
Но Гатта тогда жизнь уже не ценила. Одна она была. В тоске и в одиночестве отвыкла от всякого страха, только увидела ошивающихся около её дома пьянчуг, взяла абсолютно равнодушно топор и вышла к ним. Стояла в сумерках – прямо, строго, грозно, высоко. Лишь один из них был с ней одного росту, два другие ниже. В сумерках увидели и топор, и отрешение на лице её, и смекнули – не побоится она и убить. Нечего ей ждать для самой себя от жизни, поднимет топор и огреет!