Унесли ноги, Гатта им только вслед смотрела. Не улыбалась, не грозилась, ждала, когда скроются.
Известно всем: пьяница и про чёрта расскажет такое, что чёрт креститься начнёт. Но тут сыграло то, что Гатту недолюбливали. При встрече с ней старались на неё не смотреть: одни чем-то боялись, а другие стыдились, мол, у них жизнь сложилась, а у неё нет. неловкость же никто не любил. Ну и начались дивные рассказы. История выглядела же в переложении троих пьянчуг так: они, как истинные представители добродетели, пошли к бедной женщине, что одна живёт, справиться – не нужна ли ей помощь в хозяйстве?
–Одна же живёт! И мать её одна жила! – убеждал один из троицы.
Пришли эти добродетельные господа, а она…
–Глазищи сверкают как у кошки! Не рот. А пасть кривая! – второй изображал на себе.
–И зубы треугольные! – заканчивал другой.
Верь-не верь, а услышишь раз, другой, третий, встретишься с самой мрачной Гаттой на улице, и невольно вздрогнешь: а вдруг? Накажешь детям: не злите Гатту, не попадайтесь ей.
Так и началось. В деревне сонно, новостей нет, а тут такое событие! Один другому рассказал, другой третьему деталей добавил, вот и стала нелюдимая Гатта ведьмой и немой в глазах деревни. Ведьма она от того, что живёт одна, хворь её не трогает, дом в порядке, и двора нет…
–От того что скотина у ведьм не живёт! – авторитетно сообщали местные кумушки.
А немая от того, что слыша все бредни эти – Гатта не спорила, не реагировала, словно не слышала и не о ней говорили. Напрасно её провоцировала местная молодёжь – Гатта как камень, в лучшем случае – лишь глянет тоскливо на них и мимо пройдёт.
Она знает: не переспорить.
Они видят: ведьма отмалчивается.
Так и плетутся годы.
***
Гатта промокнула глаза рукавом. Почему-то в этот раз было обидно. Наверное от того, что это дети. К детской жестокости Гатта привыкнуть не могла.
Она пыталась, честно пыталась устроить свою жизнь. В городе заговаривала даже, училась улыбаться, но ей хватило одного отказа, чтобы навсегда перестать пытаться:
–Ты себя видела?
Гатта видела. Потому и примолкла, потому и потупилась, и не пощечину наглецу дала, а отступила в тень жизни, приготовилась доживать. И почему-то сейчас, возвращаясь к себе, Гатта отчётливо вспоминала этот момент, стыдилась своей смелости, и так увлеклась, что едва не наступила на кошку, которая нагло сидела на пороге её домика.
От неожиданности Гатта взвизгнула, кошка дёрнула головой, но осталась на месте.
Гатта овладела собой. Оглядела кошку, не трогая её – красивая. Маленькая, чёрная кошечка. Гатта поморщилась: после потери своих волос она не любила кошек. И вообще животных.
–Пшла! – Гатта замахнулась на кошку. Та не дёрнулась, лишь внимательно и долго смотрела на неё. Не боялась.
–Брысь!..– Гатта уже поколебалась в своей уверенности. – Ну! Кыш!
Кошка проигнорировала. Она продолжала сидеть на пороге её дома.
–Зашибу! – пообещала Гатта, но кошка ей не поверила и осталась.
–Ну, как знаешь…– решила Гатта и, делая вид, что никаких кошек тут нет, поднялась на две ступеньки, осторожно толкнула дверь…
Чёрная молния метнулась у её ног, мгновение, и…кошка нагло устроилась уже в доме, прямо на лавке, где любила сидеть сама Гатта, перебирая оставшиеся от шитья лоскутки. Это было уже вопиющей, несусветной и мерзкой наглостью! Стерпеть Гатта такого не могла и, взяв веник, чтобы не трогать кошку руками больше никогда, замахнулась на кошку.
Сработало, но не до конца. Кошка соскочила с лавчонки и легко забилась в тёмный угол. Гатта пыталась выковырять её оттуда ещё пару минут, а потом плюнула:
–Ну и сиди там!
От присутствия в доме кого-то, пусть даже очень маленького, было неуютно и непривычно. Гатта же заставила себя делать вид, что ничего не произошло и занялась разбором тканей, а потом приготовлением обеда. На запах еды кошка, кстати, высунула мордочку, но не мявкнула, и не обратила на себя внимания. подобрав лапки и хвост, чтобы Гатта случайно не наступила, кошечка внимательно следила за её движениями.