Гатта решила не кормить животное, чтобы кошка убралась из её дома. Но сердце не выдержало. Гатта легко подняла топор, готовая расправиться с нарушителями её покоя когда-то, но не заметить тихую кошку, которая так и не мяукнула, не смогла.
–Чертовка…– прошипела Гатта, произнёсшая за этот день гораздо больше слов, чем за неделю. – На!
И кинула кошке кусочек рыбки, вытащив её из супа. Кошка ела быстро, но молча, не урчала, не ворчала, ни шипела. Расправившись, она облизнула мордочку и глянула на Гатту.
Женщина неожиданно расхохоталась:
–Ещё хочешь?
Так и поужинали. Кошка молчала, не выпрашивала еду, но получив её, не капризничала и быстро съедала. Они были похожи с Гаттой. Та тоже не роптала и не спорила с судьбой и принимала всё, что та ей даёт.
А ночью кошка, которая снова забилась в тёмный угол, пусть Гатта уже и не пыталась её выгнать, неожиданно опять выползла из своего убежища, и пока Гатта спала, устроилась в её ногах.
Утром Гатта была удивлена и тронута. Кошечка была маленькой и беззащитной, и, кажется, понимала, что ей изначально были не рады в этом неприветливом доме.
–Совсем как я…– непонятно кому сказала Гатта и оставила её.
А потом добавились хлопоты. Гатта сделала подстилку для кошечки, потом мисочку, приучила себя ходить каждый день за свежим молоком через всю деревню, и даже дала кошечке имя. Конечно, последнее было необязательно, кошка и кошка! Но Гатта почему-то не могла приучиться так, ей захотелось жить как все, и она нарекла после долгих раздумий кошечку Вертой – в честь старухи Вертиции.
Гатта теперь разговаривала с Вертой. Верта отвечала редко – она была такой же молчаливой, и мяв её был слабым и тихим. Но Гатта впервые чувствовала себя неодинокой. Теперь она улыбалась, и даже рассказывала Верте кого встретила в деревне и приучилась ходить по улице с улыбкой, пугая ещё больше жителей.
Гатту стали сторониться ещё больше – одно маленькое животное сотворило в ней огромную перемену, которую местные не могли не хотели принять. Но Гатте было всё равно. Она покупала молоко Верте, и даже отдала ей на поиграть клубок шерсти, и научилась вычёсывать чёрную шёрстку…
В свою очередь Верта перестала забиваться в чёрный угол и научилась мурлыкать, валяться на коленях Гатты или играть с клубком шерсти, пока Гатта работает.
Гатте даже вспомнилась какая-то песенка и она, не певшая никогда прежде, смущаясь своей смелости, выводила неровно, неумело:
–В руках девицы игла торопится,
Бежит, вышивает…
Дело долгое, но верно спорится,
Девица вести ожидает.
Гатта останавливала песню снова и снова, то нелепо себя чувствуя, то задумываясь о строках, но небывалый душевный подъём заставлял продолжать. И она продолжала, и неловко улыбалась, и шила, и думала, что жизнь её всё-таки хороша.
***
Она и была хороша до ранней осени. Осень выдалась сухая, листья и трава пожелтели, потеряли влагу и это стало погибелью для Гатты и Верты.
Что стало причиной пожара? Сухость, иссушившая в ту осень землю? Чья-то злость, замаскированная под лик судьбы? Неизвестно.
Одно известно точно: пожар поднялся быстро и схватил домик Гатты в объятия. Она проснулась от гула, чудом вскочила, задыхаясь, бросилась на ощупь на улицу, прикрывая лицо рукавом, чтобы дым не ел его, кто-то бросился ей на помощь, ломали навстречу уже дверь – селяне собираются всегда очень скоро, когда речь идёт о беде.
И кто-то, наплевав на всю репутацию Гатты, дрогнувшую за последние недели, но не изменившуюся окончательно, спасал её. И она, едва не теряя сознание, схватилась за этого кого-то, и выпала из собственного дома ничком на землю, которая уже была горячей от бушевавшего рядом пламени.
Рядом с нею переговаривались. За спиной гудело пламя и…
Селяне этого не услышали. Но Гатта услышала этот жалобный тихий мяв и какая-то неведомая сила аж подбросила её с земли, она тотчас оказалась на ногах, бросилась к огню…
–Стой! Сгоришь! – уговаривали её, и чьи-то руки, вмиг ставшие ей ненавистными, держали её с разных сторон.
–Пустите! Пустите! – Гатта всегда была сильна. Она рвалась к дому, к Верте, не понимая, почему её держат, и как все эти люди могут быть глупы, раз предлагают ей остаться. Остаться здесь, когда Верта там?