–Но неужели?.. – на глазах юноши слёзы. Он осознаёт впервые в жизни как к нему близка смерть. До этого, даже видя её, он не задумывался о собственной кончине. – Я же молод. Я ещё ничего не сделал!
Замыслы в его сознании проступают отчётливо. Теперь я вижу, что юноша мечтает о возвышении своей земли, о военных походах, и, самое главное, о славе, что затмит славу его отца, к несчастью, ставшего этому юноше не только отцом, но и царём.
Я вижу в нём гнев и досаду. Это мне не нравится, поэтому молчу.
–Неужели, во имя всего милосердия, ничего нельзя сделать? – восклицает юноша в отчаянии, и я сдаюсь, как подобает нашему закону:
–Можно получить отсрочку. Но всё имеет цену.
Юноша смотрит мне в лицо уже без страха. Торг его устраивает. Дух воспаряет в нём надеждой, но я не спешу отвечать – цена ужасна. Одни, услышав её, приходят в ужас, и следуют за мною, уже не торгуясь; иные же принимают её легко и даже радуются…
И я не хочу видеть выбора этого юноши, потому что знаю его заранее – читаю в гневе и в досаде, в честолюбии, в пылающих амбициях, что разворачивают змеиные кольца в его душе уже давно.
–Жертва близким. Тот, кто близок тебе больше всех…только тот своей смертью может дать тебе жизнь.
Юноша вздрагивает. Но быстро берёт себя в руки, спрашивает:
–Сколько жизни стоит такая жертва?
–По-разному, – я не могу не отвечать ему. И кому-либо вообще. Таков закон. Смертные имеют право на знание. – Иногда десятки лет, иногда лишь день.
Я намеренно называю в первую очередь большее значение. Так устроен человек: услышав о лучшем варианте из нескольких, он непременно решает, что лучший вариант дарован именно ему. Я знаю это. Я вижу, как загораются глаза юноши ещё до того, как это происходит на самом деле. Просто мне хочется, чтобы он пожил ещё. Каприз – свойственный людям. Но я много общаюсь с людьми, и подхватила этот недуг.
–Кого я…как? – юноша смотрит на меня уже спокойно. Он готов принести плату, потому что змеиные кольца в его душе уже сложили узор будущей собственной славы. Отступить же, отказаться – невозможно. В восхвалениях отцу слышится наследнику издёвка: зажился царь, что, к несчастью, ему и отец. Сыну пора делать свою карьеру, своей славы достигать, а в итоге он в клетки, в тени отца, мучимый желаниями о возвышении.
–Того, кого ты любишь. Выбери одного.
Он любит немногих. Строго говоря – троих – отца, мать и своего наставника по языкам и истории.
Отец, который царь, затмевающий путь к собственным достижениям.
Мать, которая желает видеть его мудрым, добродетельным и мягким, а не воителем и завоевателем.
И наставник, который, кажется, один любит его таким, какой он есть и не желает вылеплять из него что-то, что будет удобно.
–Я выбрал, – он закусывает губу до крови, но не обращает на это внимания. его руки сжимаются против воли в кулаки.
Я смеюсь:
–Да будет так!
А затем, пока не успел он очнуться, касаюсь быстро ладонью его лба и сердца, вселяя страх передо мной и забирая кусок души, и, пока он не успел опомниться – исчезаю. Разумеется, исчезаю незамеченной. Мне не надо даже требовать доклада – и без того я знаю, что юноша к вечеру станет Царём, что отец его неожиданно умрёт от остановки сердца, и нехорошие слухи поползут по стенам домов и узким проулкам, вынуждая нового Царя принимать жёсткие меры.
***
Он больше не юноша. Теперь он настоящий Царь. На его плечах красная мантия, подбитая мехом и расшитая золотыми узорами. В его глазах уверенная горделивость – первые завоевания принесли ему славу и удачу, в его земли потекли золотые реки – дань покорённых.
–Пошла вон! – он швыряет в меня кубок. Нас в шатре двое – моя забота. Я легко уворачиваюсь, на мгновение выцветаю, и появляюсь у него за спиной. Если честно, предпочла бы сесть за стол для пущего эффекта, но у него в шатре нет стола, поэтому довольствуюсь малым.
–Пошла вон! – он ревёт в бессильном бешенстве, уже понимая, что я не уйду. – Я уже отдал тебе отца!