–Далась тебе эта девочка? Ещё и гребень ей мой отдала! – Ганка ворчит нарочито, делает вид, что недовольна, а у самой глаза горят от азарта: что-то будет! Варна просто так ничего не делает.
–Не твоё дело! – шипит Варна, но замедляет своё метание. Чего метаться? Думать надо.
Крепко думать, как сердце своё мёртвое и дух свой яростный успокоить. Сгубил её Петар, он её такою и сделал, а сам женится? Так, словно и не было её на свете.
–А ты утопи его, – предлагает Ганка, зевая. – Чего проще?
Варна мотает головой: нет, нет, так дело не пойдёт. Эта вода не берёт мужской души, только женскую серебряным светом увивает, да тянет сквозь темноту в русалочий мир. Только глянешь как утопилась девка, да только выволокли её на берег, а в Русалочьем Яру уже открыла душа её глаза, да увидела сестёр по несчастью своих.
Не все, впрочем, топились.
Дарья вот – ещё одна русалка – та, конечно, сама. Креста не побоялась. И Демира, и Ждана, и сколько ещё – все сами, кто от позора, кто от безумия, а кто от горя.
А вот Ганку мать в ярости утопила за то, что Ганка не хотела выходить замуж по расчёту, а хотела по любви. У Ганки всегда был характер: скала! – не сдвинешь!
Не сдвинули. Только никакой любви у Ганки нет. Жалеет ли Ганка, что не пошла к тому, кто старше её на два десятка лет и на три дома богаче, или нет? кто её знает! Только не дышать Ганке больше, не ступать на берег.
Или сама Варна. Её Петар притопил. Грех за Варной и самой был – связалась без всякой свадьбы с ним, но не устояла! Дрогнула!
Шептала в редкую встречу:
–Мы же с тобой поженимся, да?
–Конечно, – отвечал ей Петар, – только вот сейчас отцу помогу, занемог.
То отец у него болел, то на мельнице требовалась помощь, то неурожай, то неделя не та, а тянул Петар. Пока не почувствовала Варна неладное. Пришла сама:
–Затяжелела я, Петар… давай уже по-людски станем жить?
А Петар в крик:
–С чего взяла ты, дурная, что мой он? Откуда я знаю, кто тебя таскал?
Варна не ждала такого. Плача, повинилась перед родителями, выдержала самое худшее – разочарование в их глазах. Не били её, из дома не гнали, не бранили даже, так, вдвоём, состарившись будто бы разом, смотрели на неё с горечью.
А ночью прилетел камешек… выглянула Варна в окно, от слёз и горечи раскрасневшаяся, увидела – Петар стоит, пришёл.
Понадеялась Варна на благоразумие его, решила, что виниться пришёл, пошла с ним. Уводил её Петар всё дальше и дальше, а она верила. В темноте он её оглушил и скинул в воду.
А утром, пока голосила мать, пока старел отец, глядя на любимую, пусть и виноватую, но всё равно бесценную дочь, открывала Варна уже глаза в Русалочьем Яру.
А следствия не было – решили, сама утопилась. Петар быстро отряхнулся, мол, не моя вина, если и была тяжела, то я здесь не при деле! Ищите виноватого.
Но Варна-то всё помнила…
***
–Давай рассуждать, – предлагает Ганка, – если не можешь утопить его, да на вечную муку обречь, утопи невесту его. Елена, да?
–Невинную? – Варна признать сама боится, но эта мысль и ей на ум пришла. Пришла, и хоть гонит её Варна, а мысль не уходит. Вроде и жалко Елену, и не при вине она, а всё же скребёт – станет ли Петар мучиться? Прикидывает Варна, а ведь при жизни злою не была, но теперь от бешенства ей не избавиться!
–А хоть бы и так! – для Ганки ничего странного и ужасного в этом нет. – Чего с того? С тобою так можно было, а тебе? Нет уж, сестрица, тут надо тем же оружием! Тем же мечом!
Отмахивается Варна, а скребёт змеёй в опустелой груди. А ну как права Ганка?
–Далеко живёт, – вздыхает Варна, скрывая радость. Нашла она способ отказаться. А самой отказаться не хочется, хочется, чтобы Ганка нашла способ-обход. Тогда Варна вроде бы не виновата – пыталась отказаться! Разубедили.
Не первый день знает Ганка людей. Видала она русалок многих, больше, чем людей – умерла-то рано, а в посмертии уже дольше живого своего состояния пребывает, от того и чует Ганка что нужно Варне.
–А там река изломлена… проход узкий, но пролезть можно. Особенно тебе, – Ганка оценивающе глядит на Варну. – Там и болот много.
–А как же я её узнаю…– вслух размышляет Варна. Решать ей не хочется, хочется мстить, хочется сделать больно Петару.