–Поплыли, покажу кое-что, – обещалась русалка и подмигивала.
Варна поплыла. На берегу увидела знакомую ей с утра фигурку Боянки, обернулась к Ганке, чтобы спросить что та хочет ей показать, и только сейчас поняла, что Ганки нет за нею.
А в следующее мгновение Ганка объявилась. Мощный хвост змеиным ударом хлестанул по берегу, и Боянка, испугавшись, не ожидая такого, потеряла опору, и в следующее мгновение сильные женские руки – множество рук потащили её вниз, к воде.
Напрасно Боянка билась. Напрасно звала на помощь, её утащили, а через минуту явили её на поверхность, положив лицом в воду и не позволяя голове дёрнуться.
Топила сама Ганка. На жертву она, между прочим, даже не смотрела, смотрела на Варну – как та отреагирует.
Варна выдержала. Посмертие закаляет от слабости. Спросила только:
–Ну и зачем?
–Как зачем? – нарочито изумилась Ганка, – за гребень! Мне он нужен назад!
И добавила уже тише:
–И тебе в назидание. Знай своё место, Варна!
Варна улыбнулась:
–Нет у меня места, Ганка. И не было. Поплыву искать!
Не дожидаясь ответа, плеснула хвостом, и поплыла прочь от сестёр по несчастью поскорее, чтобы не видели её горечи и не думали что победили
14. Мария
Луна ещё не набрала своей силы, а Мария уже спала. В последние годы усталость быстро стала одолевать её – ничего не поделаешь, годы! Горькие годы, тяжёлый труд и, как отвлечение от того и другого – крепкий сон.
По всему поселению жизнь ещё идёт. По Долине ходит, переговариваясь, молодёжь – кто о шалости сговаривается, кто о тайной встрече. Да кузница ещё, пожалуй, не закрыта – дорабатывает там что-то своё, стальное, суровый кузнец Вазул. И только он один знает, что доработка давно закончена, но Вазул тянет время, проверяет, перепроверяет, отпустив помощника, наводит своей тяжёлой рукою порядок – не хочется Вазулу идти домой, там одна история: безвкусный, приготовленный с холодным расчётом ужин, и такой же холодный расчёт в глазах его жены – красавицы Анлики. Не любит она его, с годами и скрывать это перестала. Тошно Вазулу от её нелюбви, от своей любви к ней, а в кузне хорошо – вроде бы как занят ещё, от того и не дома.
За исключением Вазула и молодёжи все уже по домам. Мария и вовсе спит.
А в доме Марии всё старенькое, но чистенькое и крепкое. Не обновляет она сама уже ни стен, ни крыши, но Долина к чужому горю и к чужому бессилию крепко прислушивается – помогут и Марии, и вдовой старухе Пирике, и больному Габи…один лишь дом обойдут стороной – дом ведьмы-Эдвайки. Стороной обойдут, а как хворь нападёт, или как тоска замучит и задушит совсем – под покровом ночи прибегут. А наутро глаза прячут. Но Эдвайка привыкшая.
Мария спит крепко. Ночь ещё холодная, даром, что весь день солнце грело – ночью своя власть и прячет Мария огрубелые в труде руки под шерстяное одеяло, и сама в него вжимается сильнее, но не просыпается.
И сон её крепок настолько, что не слышит Мария и скрипа половицы – ровно третьей от низкого порожка. Впрочем, чтоб изменилось, если бы услышала она? Ну поднялась бы на постели, повела бы сонным взглядом, и никого б не увидела. Зато сон её был нарушен бы безвозвратно. А так пусть поспит…последние минуточки.
Скрип… не то ветер, не то мышь? Но нет за окном ветра, и окна плотно затворены, а мышей и подавно у Марии нет – кошка у неё бойкая, чёрная. Та, к слову, и не спит: спину гнёт, шипит, смотрит куда-то, шерсть дыбом – звери страх чуют быстрее людей.
А Мария всё спит.
Вот уже скрипнуло у её постели, но она лишь поворачивает голову в сторону, спасаясь от скрипа.
Полупрозрачная рука тянется к ней из пустоты комнаты, совсем ласково, и осторожно, касается её косы, а затем голос, принадлежащий невидимому существу, тихо шепчет:
–Мария-Мария… что годы делают с тобой? Помню твою косу, в моё запястье толщиной. Чёрная, гладкая…а сейчас?
Мария не спит. Открыв широко глаза, скованная ночным ужасом, она боится шелохнуться, чтобы не опознал её бессонницы кто-то невидимый и очень страшный.
А за этим страхом кто-то когда-то живой и родной, сейчас внушающий столько дрожи.
А невидимая рука тянет Марию за волосы, несильно, так, как бы шутя:
–А сейчас что? седая косёнка…