Слушает молодёжь сказки, где посмеивается, где призадумается, где долю страха получит, а всё ж одно: окраина леса темна, ведёт туда тропа заросшая, но широкая-широкая, как приглашает. Чем не ступить? Отчего не позволить себе хотя бы…
Но боязно.
Перекрикиваются:
–Ну что, Лайшо, не бывал ещё?
–Ты бывал ль, Орбан?
Посмеиваются, подзуживают. Вроде и лес, вроде и знают, что всё старушечьи сказки, а всё же нога ступить боится.
А тут ещё Алида – признанная краса – волос – ворона крыло, глаза что озера синие, стан гибкий, сама насмешница, а туда же – посмеивается:
–А вот я бы за того, кто хоть час проведёт в том лесу – не думая б, и пошла!
Смех смехом, а блеснёт глазами, улыбнётся ласково, и дрогнет сердце.
–Правду ль говоришь, Алида? – Лайшо ловит тонкую руку Алиды, удерживает, чтоб в глаза ей посмотреть. – Правда – пойдёшь?
Алиде страшно. Знает она нрав отца своего – тот по расчёту её выдать хочет в город. Но зачем Лайшо – сыну швеи и мельника знать о том? Да и как отступишь пред всеми? Собрались – парни, девки, да ребятня тут же – ждут ответа её.
–А ты прежде, чем правду ждать, скажи сначала – чего добиваешься? – Алида держит себя, выбирается из хватки Лайшо, смотрит на него, ждёт ответа. Теперь он в западне, не она.
–А если пойду? – Лайшо улыбается. Но без радости. Так улыбается только отчаяние.
Алида оценивающе оглядывает Лайшо. Фигурою ладен, лицом пригож – будь иной уклад дома, Алида бы и сама…
Но позабавиться-то можно?
–Что ж, – Алида улыбается, – завтра, как стемнеет, буду здесь. и если вступишь в лес и где-то через час вернуться сможешь – подумаю!
Лайшо кивает. Будет. Алида улыбается – знает, что будет здесь не только Лайшо, но и подруги её, и друзья Лайшо – всем интересно. одну ребятню тоска грызёт – кого отпустят? А если самим сбежать?
–Решено! – Алида встряхивает копной волос, слегка-слегка, чтобы те лишь в движение пришли. Знает она – завораживает это. волосы что полотно шёлка. – А ежель не придёшь – так не подходи ко мне!
***
–Правду ль говорят? – Тимея врывается вихрем. Она сама есть воплощение ветра и буйства. Если Алида ладная, изящная, завораживающая, и не идёт, а плывёт будто, то Тимея резкая, стремительная, решительная – ступает твёрдо, не сломишь!
–Ты о чём? – Лайшо изображает удивление. Да только не пройдёт это с Тимеей. На руках её рос Лайшо. Она пятью годами старше, а нянчила его как взрослая, зная, что отцу да матери некогда.
Тяжко Тимее пришлось, да только кому ж она пожаловалась бы когда? с детства мучилась она головной болью – возили её и к целительнице, и в церковь, да не помогало. Сейчас всё легче, но иной раз как прижмёт –Тимея и стоит, смиренная, от боли белая, а и то – без дела не остаётся. Ей бы лечь, а она противится:
–От боли лекарство труд!
И тем спасается. Лайшо её не понимает.
–Ты межеумок! Куда собрался? Да ради чего? Ради кого? Всё отцу с матерью расскажу! – бушует Тимея. – Ради какой-то ветрогонки, ради какой-то…
–Не смей! – Лайшо подскакивает к сестре. Она на голову ниже его, но глаза её мечут молнии. Страшно Лайшо. А ещё обидно – чего она не в своё лезет?
Остановиться бы Лайшо. Но не может. Юность кровь разгоняет:
–До чего тебе ж не сидится? Молчала б, да в девках не сидела сейчас! Но нет, как пустая всюду, ещё и болезная! И сердца нет, и души…
Осекается Лайшо. Остывает кровь. В лице Тимеи ни кровинки. Белая-белая! Страшно Тимее слышать это про себя. Сама она знает – с лица не вышла. Да характером брала. Ни отец, ни мать её девичеством и не попрекнули, а брат родной, которого она кормила-умывала-учила, такое ей говорит.
–Прости, – Лайшо ещё думает, что можно всё исправить этим простым словом. Но смысл? Тимея услышала. Тимея сделала вывод.
–Ступай куда хочешь, – Тимея круто поворачивается на каблуках и уходит прочь. Не оборачивается, хотя Лайшо её зовет. Не оборачивается – нельзя – увидит он её злые слёзы.