Алида, например, о том задумалась, что будет, если отец прознает о её выходке. Многое прощал он дочери, да только всегда велел не заигрываться. А прознай он?..
Как торговец – отхлещет дочь по щекам. И будет прав. Но он человек слова…
Алиде страшно. Она очень хочет, чтобы Лайшо не вернулся. Заигралась. Теперь понимает. Бросила фразу ненужную и не тогда, когда следовало, отшутиться не сумела – полагала выйдет забавно.
А выходило страшно.
«Пусть он не вернётся!» – молится Алида про себя, а слова вслух не говорит. Держит лицо.
Тимея мрачна. Третья лучина – это примерно полчаса отведённого времени. Каждая горит около десяти минут. Значит, ещё три и…
***
Ветер поднялся. Странно, Лайшо полагал, что сегодня будет безветренно. Но слух не подводит – ветер шумит, и…
Осознание подбрасывает Лайшо прямо на месте. Чем же это шумит, если часть этого леса так стара, что даже листья здесь не растут?!
Лайшо открывает глаза и взору его представляется страшное зрелище: со всех сторон мягко гнутся посеребренные лунным светом ветви. Змеями гнутся и шелестят, шелестят. Не листва это. совсем не листва.
Лайшо вскакивает. В испуге он спотыкается о корневища – такие же посеребренные и такие же ожившие, и корневища перехватывают его ноги. Лайшо рвётся из них, ругается, и всё же побеждает.
А со всех сторон ветви, ветви! Шипят, змеятся, гнутся…
Лайшо вскакивает и бросается прочь, к выходу. Чёрт с ней, с Алидой! Права была Тимея – не стоит из-за какой-то ветрогонки себя губить!
Но мысль путается. Лайшо бежит по пути, который кажется ему верным и…
Видит себя. Себя, мирно сидящего, прислонившегося к дереву на той самой поляне, где был сам только что, откуда бежал, погнанный серебряными ветвями-змеями! Только здесь Лайшо почувствовал настоящий ужас. Всё, что было до этого – было детским испугом, а это…
Лайшо не может отвести взгляда от себя, ужас держит его на месте, ужас обвивает его невидимыми цепями и заставляет смотреть на то, как возле второго Лайшо начинают шипеть и извиваться ветви. Похожие на безглазых, безличных змей, они шевелятся и тянутся к Лайшо.
«Просыпайся!» – думает Лайшо. Ему кажется, что если второй он откроет глаза, то ничего страшного не произойдет. Торопясь пробудить себя же, Лайшо кричит, но звук не исходит из его горла.
Лайшо пытается отвернуться, но невидимая власть держит его таким. Она заставляет смотреть на то, как ветви медленно оплетают его, второго, как сдавливают, как перехватывают шею, заставляя открыться в немом крике его рот, и как проникают внутрь…
Лайшо тошнит и рвёт. Сила разжимается, позволяя ему упасть на колени и очистить желудок. Лайшо не находит сил, чтобы встать. Он остаётся так стоять, глядя на то, как его самого оплетают и оплетают бесчисленные ветви и…
Не сразу до Лайшо доходит. Он видит себя – ещё себя, а потом – сухое старое дерево со множеством узловатых сухих веток. Потом приходит понимание и Лайшо в ужасе откидывается на спину, теряя последнюю опору.
Он – дерево. Второй он – теперь дерево! Такое же чудовище, такое же, как и те, что напали на него.
Нет, он не дерево. Он лежит на земле. На холодной земле. У него бешено стучит сердце. Он не дерево!
Он-то нет. а другие деревья – это что тогда?
Лайшо оглядывается по сторонам. Кругом стена деревьев. Таких же, одинаковых! Они одинаково старые, на каждом отсутствует листва и есть только эти узловатые ветки, ветки!
Лайшо поднимается. На него не покушается никто, но Лайшо кажется, что за ним наблюдают. Кто-то незримый. Или кто-то, принявший другой облик?
Кругом – стена. Ни тропы. Откуда он пришёл? Куда идти? но надо идти. Лайшо овладевает собой, и постоянно озираясь, стуча зубами от ужаса и странного холода, идёт на удачу.
***
–Шестая, – шелестит Орбан и Тимея сползает на землю. Всё. В ней нет мести. Ещё не обрело горе эту форму. Сейчас она разбита.
–Не надо. Не надо. Мы ещё ничего не знаем! – Орбан усаживает Тимею. Он сам глубоко встревожен и разбит своей тревогой, но ей явно хуже.
–В самом деле, он сейчас появится!
–Конечно, появятся!