–Пусти…– попыталась прошептать я, но тело изменило мне и, как будто бы ничего не весило, рухнуло в воду, и рот, распахнутый в немом, в последнем крике, наполнился водою, мне показалось, что я падаю в сон, из которого уж не дано проснуться.
Последнее, что я замечаю, барахтаясь в бесполезной борьбе – это то, что вокруг меня много рук – они сплетены из серебряного света, вода блестит на их коже, словно еще одно одеяние и пытаюсь стряхнуть эти руки от себя. А их всё больше и больше, и приходит, наконец, осознание. Это руки воды. Вода состоит из этих серебряных рук. Они тянут меня в разные стороны, будто бы пытаясь разорвать, а может быть, это у них и выходит – я уже не чувствую ни своего тела, ни своей сути – ничего! – пытаюсь взглянуть на свои руки или ноги, но вижу только пену. Последнее, что ловят угасающие навсегда чувства – это смутный силуэт на берегу и запах кофе, а затем руки образуют надо мною единое полотно.
***
Ветер перешептывается с морем, но этот шепот слышен, будто бы только одному человеку – молодой золотоволосой девушке, стоящей босою на берегу, и тихонько смеющейся. Ее руки обжигает бумажный стаканчик кофе, но она не выпускает его из рук, жадно вдыхает аромат.
–Ты не сможешь залить весь мир водою, Ламара! Одумайся!
–Я всё же попробую, ладно?
Ламара допивает кофе жадно, морщится, явно обжегшись, бросает стаканчик прямо на берег. В песок и уходит в сторону шоссе, прочь от воды, не замечая того, как вздымается за нею пена.
2. Домовая
О том, как я появилась, сказать не могу. Откуда пришла – тоже не знаю. Я вообще мало что знаю из прежней, доквартирной жизни. Говорят, что сначала, когда строился только этот дом, меня еще не было на свете, а потом я просто появилась.
Появилась в Управлении. там мне вручили толстенную инструкцию и сказали, что я теперь Домовая под номером 37-17-ОС2, что означает, что меня привязали к трехкомнатной новостройной квартире и мой долг помогать каждому владельцу жилья, оберегать от мелкого домашнего зла и вредителей.
Самое главное в этом было не попадаться на глаза жильцам.
–А еще, ты молода, – кашлянул с каким–то смущением седовласый человечек, что выдал мне инструкцию, – не привязывайся к ним. Больно будет.
–Почему? – спросила я с изумлением, с трудом удерживая в руках толстенную инструкцию.
–Они уйдут. Все они уходят. Будут другие и тоже уйдут… – седовласый человечек отвел глаза.
–Куда они уйдут? Да и зачем? Я буду заботиться о них! Честно–честно!
–Уйдут. – с убеждением промолвил человечек, хлопнул меня по плечу, – бывай, Домовая 37–17–ОС. Не попадайся, не привязывайся и береги их.
Странный какой-то!
Я дернулась, было, следом за ним, но открыла глаза и оказалась в трехкомнатной квартире, в которой заключен был целый мой мир и вся моя служба. Я должна была быть невидимой, я должна была беречь своих людей, жильцов…
И тогда я еще не знала, что самое сложное будет в пункте «не привязывайся». Пока я коротала время за изучением инструкции, в дверях заворочался ключ, и сердце мое радостно оборвалось: сейчас я увижу впервые своих людей!
Тогда я не знала, что будет так больно, что я и описать не смогу.
***
А было их четверо. Четверо моих жильцом, которых я полюбила с первого взгляда, едва они вошли в нашу квартиру, обрадованные, груженые какими-то сумками и ящиками. Они были счастливы, а я, хоть и отнеслась к ним с настороженностью, уже ликовала – такими они казались славными!
Четверо…
Первый был худым, веселым. Его глаза лукаво поблескивали через оправу очков. Он постоянно шутил, отзывался на: «Сережа!», и обнимал двух других, а третьего постоянно почесывал за ухом. Вторая была высокой, стройной и очень красивой. От нее пахло какой-то сладостью. Лицо ее оставалось усталым, но губы трогала улыбка. Имела Вторая два имени: «Мариш, ну чего ты?», сказанное «Сережа!» и еще: «Мама»…
Второе мне нравилось больше. От этого имени веяло чем-то очень теплым и знакомым. Мне было немножко тоскливо и хорошо, когда я слышала это «Мама!».
А третья – веселая, юркая, подвижная, крутилась, словно юла. Она отзывалась на «Света!», произнесенное «Сережа!» или «Мама».
Света понравилась мне сразу же больше других. Больше всего мне хотелось обнять ее, но я знала. Что воздух не обнимается, а становится видимой мне нельзя – в инструкции запрещено. Тогда я решила, что буду беречь Свету больше, чем других.