Змей молчал. Сказать ему было нечего.
–И грохот…ты тоже слышишь. И эта дрожь, прожигающая до переплёта. И этот вой…
–Нам жить надо, – строго сказал Змей, глядя в бесцветные глаза Кощея. – Ты эти разговоры прекрати. Ничего не происходит. У нас ничего. у них – может быть. У нас-то своя жизнь! И мы должны жить.
И мягче, понимая, что тревога Кощея схожа с его собственной добавил:
–Паника ни к чему. Из книги мы всё равно не сбежим. Она запечатала нас.
–Тюрьма! – хмыкнул Кощей, но кивнул.
А между тем деревья кончились по всем иллюстрациям. И не только деревья, но и кустики, и брёвнышки, и веточки…всё собрали подчистую. И Змей, глядя на эту пустоту, поблагодарил своих суровых богов, что хотя бы нет потребности в пище среди персонажей. В конце концов, это было неразумно, ведь книги были обречены на долгую жизнь. И даже дрова не пришлось бы тратить, если бы не сцепляющий страницы холод…и иней.
–Деревья мы вырастим новые, – обещал Змей. – Вы знаете, у нас быстро. пусть только в мире людей потеплеет.
–А нам до тех пор как жить? – гаркнула Баба-Яга. Она была подслеповата и несчастна от старости, и никак не могла привыкнуть к мысли о том, что молодость её прошла. Всё рядилась в платья и повязывала три седых волосинки на голове лентами…
–Проживём…не замёрзнем, – обещал Змей.
На поддержание тепла пустили мебель. Попало даже ступе Яги. Хотя Яга и отбивалась, мол, это её частная собственность, не помогло. Шапочка ответствовала ей хлёстко:
–Частная у нас теперь только седина!
–Ой, миленькие! – Яга тогда сменила тактику, – а я-то как буду?
–Ничего, на месте посидишь…– Шапочка была беспощадна.
Пока происходило всё это, пока шла борьба с лютым холодом, который никогда не знали герои сказок, Змей всё тревожнее и внимательнее прислушивался к голосам, доносившимся из мира людей и всё осторожнее запоминал касания рук.
Ему казалось, что руки стали старческими. Они стали ещё безучастнее, как-то сморщились, и уже не дрожали. Иногда эта старческая рука, в которой Змей с трудом узнал руку весёлого мальчишки, который когда подрисовал усы Белоснежке, просто ложилась на страницу и лежала. Как обессиленная.
А однажды Змей почувствовал слёзы. Какие-то жалкие и особенно горькие. В сочетании с морозом и этой жалкой постаревшей и ослабевшей за какие-то несколько месяцев рукой, это было ещё страшнее.
Потом же его страницу не закрыли. И Змей, обмирая от ужаса, выслушивал, не обращая внимания на холод, всё новые и непонятные слова о каких-то снова сниженных нормах, и граммах, и какой-то чёрной кочерыжке и ремнях…
Змей очень хотел, чтобы его книгу закрыли, и он бы не слышал больше всего этого непонятного и ужасного, но книгу не трогали. Даже когда завыло что-то наверху, задрожало, дрогнуло, как под драконовым пламенем марево вдали, озарив на мгновение весь мир и ослепляя даже Змея в его сказочном мире, книгу не тронули.
***
–Ну они не идиоты…– вздохнул Кощей. – Они же видят, чувствуют, что что-то не так. этот холод им непривычен и невыносим. Они много спят.
–Знаю, – Змей мрачнел всё больше. – А спать нельзя. Могут не проснуться. Медведям хорошо, легли и нормально… а остальные?
–Снежная Королева из своей шубы сшила несколько маленьких. Раздала гномам. Никогда не думал, что она такая. Всегда думал, что высокомерна.
–Я тоже так думал. Но Золушка говорит, что она даже вчера играла льдинками с Дюймовочкой и Мальчиком-с-Пальчиком. Они совсем маленькие, им страшнее всего.
–А Кот повадился с Ягой водиться! – Кощей усмехнулся. – Нашли друг друга. Она ему жалуется на молодость, он ей мурлычит чего-то. Она его вычёсывает, он с лентой от волосёнок её играет.
–А Шапочка лукошко вчера Золушке отдала. Сказала, что большего у неё нет, но оно должно гореть хорошо. Промасленное и сплетено из гибких прутьев, – поделился Змей.
Это вошло у них в привычку. Они встречались теперь часто, и всегда с глазу на глаз, говорили о том, кто и как переносит непривычные холода. Змей рассказывал о том, что слышал, и о том, как меняются руки, касающиеся его иллюстрации.