Так однажды один усатый человек полез к Маме на кухне. Обнимать ее начал. Она вырывалась, правда, молча, а я на него полку обрушила. Заступилась. Мама расхохоталась, сказала:
–Не любит тебя квартира, Андрей!
А это не квартира не любит, а мне за обидно стало. За Маму, за Сережу, за Свету.
Мурзик вздохнул:
–Дура ты, Домовая! Внимательнее бы была, почуяла, что от него тем же парфюмом пахнет, что и от Мамы.
Тут уже я обиделась и не разговаривала. Долго не разговаривала. Часа три.
***
А потом дом как-то пустеть стал. У Сережи уже не получалось увидеть в зеркале себя молодым, здоровым и худым. Он как-то вмиг обрюзг, разошелся и стал лежать на диване. Мама часто была на работе, а дома – запиралась в своей комнате и сидела там за компьютером.
Света тоже часто стала пропадать. Я ждала ее, хотела видеть, но нет – она не появлялась так, как раньше. Забегала перекусить, а чаще просто взять денег у Сережи и убежать снова. И даже Мурзик стал не таким. Я вытаскивала его любимые пакеты из-за дивана, а он уже не играл так, как прежде и не представлял себя хищником, а пакет жертвой.
-Зачем ты это делаешь?- спросил Мурзик однажды, когда я попыталась почесать ему за ушком.
–Я тебя люблю, ты мой жилец, – это было естественно. Вы – мои жильцы, мои люди. Значит, я забочусь о вас.
–Нам с тобой повезло, – прокряхтел Мурзик, – раньше было не так. Но ты еще молода, Домовая!
И мне защемило сердце. А Мурзик ткнулся головою в мою невидимую руку и сам потерся о ладонь.
***
Потом было совсем несусветное. Были слезы. Света плакала, мама плакала, а Сережа молча и мрачно оглядывал их и не собирался никого утешать. Были скандалы. Мама и Сережа кричали друг на друга и обзывали плохими словами, так, что я даже Мурзику уши закрыла ладонями.
Разбили несколько тарелок, грохнула полка в ванной. Мама вышвыривала вещи из шкафа в чемоданы, грубо распихивала по сумкам.
За сумками пришел усатый Андрей, на которого я уронила полку. Я попыталась уронить на него вешалку – так было обидно за Сережу, который стоял, молча скрестив руки на груди, наблюдая за ними в прихожей, и умирал внутри, но вешалка заклинила, не поддалась.
В тот вечер от Сережи противно пахло чем-то крепким и тошнотворным. Мурзик сказал, что мне не следует знать этого и больше ничего не сказал.
А потом были снова коробки.
***
Я пыталась помешать как могла. Я опрокидывала стулья, ломала выключатели, заклинивала двери, но двое работяг вычищали мою квартиру и забирали вещи МОИХ людей. Света была как камень, а от Сережи снова несло чем-то противным.
Света распоряжалась куда и что нести, а я пыталась понять, когда она вдруг стала такой взрослой и такой решительной. Теперь она была не юла. Теперь это было воплощение мраморной решительности.
Я плакала, но моих слез никто не мог видеть, кроме Мурзика. Я привлекала внимание своих людей бликами и радугой в зеркалах, но они не смотрели в зеркала, смотрели только под ноги. Я пыталась шуметь и не была услышана. Я даже подумала стать видимой, но Мурзик напомнил мне про инструкцию и я молча и бессильно наблюдала за отъездом моих любимых людей.
***
–Пора, – коротко сказал Мурзик. – Бывай, Домовая!
–Эй…– я почесала его за ушком, ему было тяжело, но он доверчиво ткнулся мне головою в ладонь, подставил лапу и отвернулся. Кажется, он был готов заплакать.
А я слез не скрывала. Не от кого было.
Стояла, наблюдая за тем, как выходит, в последний раз, проверяя все ли взято, Света, а Сережа стоит…потерянный, непонимающий.
–Пошли, – грубо сказала Света, перехватывая Мурзика.
И они ушли.
А с ними ушел и мой мир.
***
Сережа, Мама, Света и Мурзик! Если вы где-нибудь есть, знайте, что я вас никогда не забуду и все еще скучаю! Будьте счастливы, мои милые люди, я вас так люблю. Я все еще люблю вас! Если бы вы снова были в этой квартире, я будила бы вас ласковым солнечным лучом и отражала вашу красоту во всех зеркальных поверхностях. Я помогала бы вам и дальше с уборкой, чинила бы мелкие повреждения в хозяйстве и вытирала пятна от зубной пасты. Мои милые люди, вы дали мне смысл и отняли его.
Мурзик, по тебе я тоже скучаю, ты мог видеть меня и говорить со мною. Ты многое знал, а я не знала совсем ничего, кроме вас. Где же ты сейчас, Мурзик?