— Логично, — соглашаюсь я, даю знак ди-джею увеличить громкость и резким толчком отправляю Костяна в бассейн к прохлаждающемуся там Никитосу.
Гости, а их здесь почти два десятка, следуют за ним, поднимая фонтаны брызг и заглушая криками музыку.
Медленно отступаю.
Своим неожиданным появлением Маринка смешала мне все планы.
Потому что единственное, что я сейчас хочу знать, что она тут забыла и как она… изменилась.
Не только внешне…
Неужели снова посмеет дерзить и огрызаться?
Ну пусть попробует.
Мозг рвет от невозможности представить, как изменилось её лицо.
Перебираю в уме варианты — всё не то!
Ширинова, даже в воображении бесишь!
Но я всегда получаю то, что хочу!
Сейчас я хочу тебя.
[Марина]
Не успел вернуться из-за границы, а уже закатил шумную вечеринку. Придурок. Впрочем, чего ещё можно ожидать от мажора, не представляющего, что означает слово «труд»? Так и останется не эволюционировавшей обезьяной до старости.
Я игнорирую свист и похабные выкрики в мою сторону от компашки богатеньких дегенератов, друзей Влада Морозова, и, взбежав по ступеням крыльца, захожу в его дом.
Совру, если скажу, что мне не хотелось обернуться, и хоть одним глазком посмотреть, как он изменился за пять лет. Но я сдержалась.
Не за этим я сюда пришла. Да и не мог он измениться — такие, не меняются. Лишь становятся ещё развратнее и наглее. Знаю это, потому что изо дня в день наблюдаю за подобными ему — работа официантки в одном из самых престижных ресторанов даёт полное представление.
Работа, которую мне дал его отец — владелец этой сети ресторанов.
К нему я и пришла, потому что и мой папа трудился на него, — начальником охраны. А ещё он умер неделю назад от сердечного приступа, и мне нужно забрать его вещи.
В горле начинает неприятно жечь. Я пару раз хлопаю себя ладошкой по груди, прокашливаюсь и быстро преодолеваю лестничный пролёт на второй этаж, чтобы через пару минут постучать в дверь кабинета хозяина этого шикарного особняка.
Папа приучил меня всегда обращать внимание на детали. Я и обращала: всякий раз, когда мне приходилось тут бывать, меня одинаково одолевали чувства зависти и восторга.
Ничего не изменилось: убранство в доме великолепное. Столько пространства и света — дух захватывает! Не сравнить с нашей с папой двушкой, пусть и уютной, но тесной.
— Входи! — великодушно раздаётся с той стороны двери, и я жму на рычаг ручки.
Здесь я ещё не бывала, и в первую секунду у меня отвисает челюсть: вид из панорамного окна обалденный.
Высокий надёжный забор, что ограждает всю территорию, скрывает от чужих глаз раскинувшийся внизу сад, а за ним, как на заставке монитора, в лучах солнца блестит каскад водопада, окружённого сочной зеленью.
Теперь ясно почему Антон Михайлович наплевал на все законы «правильного» расположения комнат в доме, и устроил свой кабинет на втором этаже рядом со спальнями. Здесь можно сидеть часами, любуясь этой красотой.
При виде меня он добродушно улыбается и поднимается из-за массивного рабочего стола:
— Марина, дорогая, рад тебя видеть. Проходи, присаживайся.
По началу я не понимаю куда — вижу только стол и окно за ним. Но заметив приглашающе направленную влево руку хозяина, прохожу вдоль перегородки и сразу за ней попадаю в отдельную часть кабинета. Здесь, тоже у окна, частично закрытого тяжёлой шторой, мягкая зона: диван у стены, повёрнут лицом к столу хозяина, кресло сбоку от него — к окну. Перед ними журнальный столик. В стеклянной вычурной пепельнице на нём ещё дымится непотушенный окурок. Остальную скрытую от глаз часть комнаты занимают высокие книжные стеллажи.
Я присаживаюсь на диван.
— Ещё раз прими мои соболезнования, Марина, — выйдя из-за стола, говорит Антон Михайлович, пожилой, но поджарый. Он старше моего отца лет на десять, и у него нет проблем с сердцем. — Смерть Николая для всех нас стала внезапной потерей, но для тебя особенно. Спасибо, что нашла в себе силы прийти сюда. В место, где он проводил большую часть времени, будучи всем сердцем преданный делу.
В место, где и умер.
— Он любил свою работу и вашу семью, — отвечаю я.
Больше, чем свою собственную единственную дочь.
— Мы это видели. Ценили, — кивает Морозов-старший. — Нам всем, как и тебе, будет очень его не хватать.