Лиза и Эмма молчат. Молчат о том, что случилось. Полиция не отстаёт. Видели ли они кого-то? Нет, не видели. Не описывать же всерьёз фигурку синего цвета с четырьмя руками? Слышали ли они что-нибудь? Нет, не слышали. Не помнят. Не видели. Испугались. Чем? Не помнят.
Полиция мрачна – сколько из-за этих подростков шумихи? Сколько горя? Двое убитых: Томас – утопленник, и Франсуа – у него остановилось сердце.
Дело – полная дрянь.
– Как вы могил туда пойти? – воет мать, когда горе становится невыносимым. Она в ужасе. В ужасе от того, что недосмотрела, в ужасе от того, что случилось и от того, что могло случиться ещё и с Лизой.
– Хватит, хватит…– неуверенно пытается утешить её отец и сам косится на Лизу. Он не ожидал от неё такого.
Лиза только прячет глаза. Ей стыдно. Ей кажется, что она одна во всём виновата. И только встреча с Эммой не даёт ей увериться в этом:
– Забудь! – жёстко вещает она, – это не твоя вина. Наша. Общая. Мы пошли в тот дом. Мы все пошли… мы знали, что там творились ритуалы. Но мы пошли.
Зачем? У Эммы нет ответа. Тогда всё казалось легко и просто. Понятно даже. Интересно! вот и причина, чтобы пойти.
– Я уезжаю, – говорит Лиза, когда ей становится легче. – папа переводится в другой город. Говорит, условия там лучше.
Она знает, что это ложь. Это все знают. Они бегут из этого города, от его теней. Но куда сбежать Лизе от жёлтого цвета, в котором она едва не задохнулась?
***
В святилище тихо. Для навеки бессмертных тут совсем другой вид. У неё много алтарей по миру – каждое из них всего лишь вход сюда. Прежде она не выходила на каждый зов, а теперь бросается к каждому алтарю, боясь забвения.
Но здесь этого не скажешь. Святилище такое же, как и тысячи лет назад, а сама она сидит в резном кресле, под её ногами черепа смертных, чуть поодаль корчится перерождающееся в посмертии тело юнца, которого когда-то звали Франсуа.
– Великая…– бессметный прислужник склоняется перед нею в трепете восторга и одновременно в ужасе поклонения, – чёрная ночь!
– чего тебе? – она смеётся, алый длинный язык особенно остро контрастирует с её темно-синим гибким и сильным телом.
– Объясни мне, великая, зачем тебе нужны были те детёныши? – прислужник не понимает.
– Общения хочу, – она пожимает плечами. Ей хватает и такого ответа. она богиня, что идёт по миру тысячелетия. И будет идти ещё долгие века прежде, чем иссякнет всё то, чем она владеет.
Людям того не объяснишь, смертным того не покажешь и она, когда забывают её другие боги, скучает. Она ужасна и прекрасна, она милостива и беспощадна, она властвует над временем смертных, но не показывается им, разрушает их мир и отстраивает его. Она – суть противоречий, подобно тому, как чернота сочетает в себе все цвета, даже ничем не тронутый белый, так и она сочетает в себе все существа…
Но побеждает её скука.
– Великая, – прислужник качает головой, – ты могла послать в своё царство войско. Тени привели бы к тебе любого.
Она молчит. Внешне, конечно. Внутри неё всё кипит от бешенства – этот мир больше не её. В нём живут другие боги и безбожие тоже живёт. И нет у неё столько силы, хотя могущества в ней ещё много.
– Уйди, – велит ещё один бессмертный, появляясь серостью и проступая чернотой за спиной прислужника.
Она поднимает глаза – не удивлена, нет. Ленность овладевает ею после всякого деяния.
– Позволь мне не вставать, Харон, – просит она.
– Не вставай, Кали, – дозволяет он. – Владыка гневается. Ты упокоила не своих. Они даны были нам, а я встречаю их на берегу? Верни.
Кали обидно – что же это, действуют через гонца? Разве не богиня она? Разве не заслужила почтения?
Кали стыдно – в самом деле, чего разошлась?
Кали весело – переполох, переполох в аидовом царстве! Получай, гордец!
И всё это сразу и одновременно, накрыто ленью, тоской и безысходной грустью.
– Бери двух моих, – предлагает она равнодушно.