— Зайдём, — резко и быстро сказал политрук. Наверное, пересказ продуктов затолкал всю его осторожность в самый дальний угол. Мне оставалось только молчать. Командир отряда точно не послушал бы меня без веских причин к тому. Мне оставалось только молчать. слушать и примечать.
— Грася, а ну быстро ставь на стол. Мы с панами пообедаем.
Признаться, при виде еды и запахов у меня самого все подозрения в адрес старого поляка сильно сдали позиции. Им на смену пришла голодная тягучая слюна и бурчание в животе. Недаром говорят, что голодное брюхо к разуму глухо. Только человек не испытавший ни разу в жизни сильного многодневного голода (диеты и всяческие больничные режимы после операций не в счёт) может думать о чём-то ещё, когда голова начинает кружится от ароматов съестного.
— А это моя настоечка, — он поставил на стол три рюмки, полные до краёв тёмно-красной жидкостью. Две из них он придвинул мне с политруком.
— Мы не пьём, извините, — сказал я. — Нужно быстро и далеко идти.
— Да, простите, но мы откажемся, — поддержал меня Фадеев.
— За победу, паны командиры. За то, чтобы с нашей земли прогнали проклятого врага! — проявил настойчивость седой. — Неужто вы такой тост не поддержите?
— За победу можно, — согласился с ним Фадеев. И посмотрел на меня. Вот же досада. Если я сейчас откажусь после такого тоста, который стал для людей святым с самого первого дня войны, то потом в отряде мне уже никогда не восстановить свои позиции. Прежние подозрения у красноармейцев полезут вновь наружу. Дилемма, однако. С другой стороны, если выпить и прочитать заговор, то с одной рюмки ничего не будет.
— Нужно, пан командир, нужно! — настойчиво сказал старик и повторил. — За победу, паны! Чтобы враг ушёл с родной земли.
Пришлось и мне взять рюмку, чокнуться со всеми и выпить.
«Нужно зачитать заговор от ядов, а то мало ли что. Что-то мне не нравится этот старый хрен», — подумал я. Оперская суть вылезла с заметкой, что хозяин хутора ведёт себя подозрительно странно. То выгоняет, то в дом заманивает, то… додумать мне не дала острая резь в желудке. Это был настолько болезненный спазм, что я непроизвольно застонал и скрючился над столом. Краем глаза увидел, как захрипел политрук и повалился на пол, выронив из руки ломоть хлеба. — Вел…ес… к… тебе…
Большего ничего не смог сказать, провалившись в черноту.
Глава 18
ГЛАВА 18
— Вот, пан офицер, ещё вам проклятых большевиков привёз. Холодненькие все, зато документики их вот тут все лежат, — услышал я смутно знакомый мужской голос, вещавший на немецком с сильным акцентом, который пробивался будто сквозь подушку. — Восемь штучек ровно.
— Благодарю за службу, пан Володыевский. Германия вас не забудет, — с ленцой и лёгким пафосом, в котором мне послышалось много сарказма, ответил ему некто на чистом немецком. — Максимус, скажи солдатам, чтобы скинули с телеги этот мусор.
— Яволь!
Рядом что-то загремело-зашуршало-забряцало, всхрапнула лошадь. С небольшим опозданием после этих звуков послышались голоса ещё нескольких мужчин. Немцев.
Кроме слуха больше не работало ни одно чувство. Я не мог ни пошевелиться, ни даже глаза открыть. Всё изменилось, когда меня грубо схватили за ноги и потянули куда-то. Через пару секунд я почувствовал, что падаю. К счастью, высота была небольшая и поверхность была сравнительно нетвёрдая. Иначе запросто размозжил бы себе затылок, которым приложился от души. Удар и острая боль в голове мгновенно прояснили сознание и вернули частичный контроль над телом.
— М-м-м! — вырвался из меня стон.
— О-о, одна гнида жива ещё. Пан офицер, его бы штыком пырнуть, а? Или позвольте мне удавить его. Я его голыми руками придушу, этого якобы учителя.
— Это учитель?
— Да какой там! Наврал, курва. Думал, что если в чужую одежду переоденется, то сможет скрыть свою суть большевистскую, — мешая немецкие и польские слова ответил знакомый голос. И в нём такая ненависть плескалась, что меня даже в текущем состоянии немного пробрало необъяснимым страхом. — Командир красных, а то и целый комиссар. По повадкам видел, что не простой солдат.
Тут я сумел разлепить глаза и кое-как осмотреться по сторонам. Оказывается, лежал я на утоптанной земле недалеко от большой избы, над входом в которую висел красно-белый с чёрным крестом флаг третьего рейха. Рядом стояла старая телега, возле которой кроме меня лежало тело морпеха из Пинска. А передо мной стояли двое немецких солдат, в паре шагов от них офицер и знакомый седоусый поляк. Вот чей это был голос!