Я никогда не мерил сантиметром глубину своей души, но сейчас каждый её миллиметр кровоточит. Если мне так больно, насколько больно ей?
— Я не помню, как вырвалась. Они не успели мной «полакомится», — она усмехается сквозь боль, — помню только, что мне это удалось, когда кому-то позвонили. Произошла заминка, давшая мне шанс. Я схватила первое, что попалось мне под руку — мамину шубу. Бежала по улицам, как сумасшедшая, задыхалась от рыданий и чувства отвращения. Снег валил, попадал в глаза, но я не останавливалась ни на секунду, бежала пока могла. Вечер поздний, все спали и я даже не сообразила позвать на помощь или разбудить соседей.
Она продолжает, а у меня ощущение что я под камнепадом: на меня сыпятся подробности, к которым я не готов.
— Я увидела полицейскую машину. Это же моё спасение! Подбежала, начала вываливать всё, захлёбываясь словами. Я даже не помню, что я говорила. Они…
Яна делает глоток и продолжает:
— Они смеялись мне в лицо и на перебой кидали предположения: «кто-то папика не удовлетворил?» или «че, плохо старалась?». Они так ржали… Я пыталась объяснить, но они затолкали меня в машину и повезли в отделение. Там было ещё хуже…
Яна переходит на шёпот, а для меня он громче самого оглушительного вопля.
— «Малолетняя блядь», «можем устроить субботник», я сидела и куталась в свою шубу, потому что меня трясло. Зубы стучали так, что мне казалось, они раскрошатся… Один подошёл и схватив за ворот, попытался стянуть шубу, заявив, что верхнюю одежду у них нужно снимать. Я была в какой-то прострации… Их не интересовало, что со мной случилось, их интересовало, как я выгляжу без одежды, а я ведь… — Яна делает глоток. — Я ведь не одела на себя ничего кроме этой злосчастной шубы. Я не помню, что было дальше, через какое-то время разрешили позвонить. Это был старший группы, его не было с ними, когда меня привезли. Первому, кому я позвонила была мама. Но, она сбросила вызов.
Яна снова усмехается. Блядь, это какой-то лютый пиздец. От этого рассказа я слышу тихий скрежет своей кровеносной системы. Сердце бьёт по голове огромным молотом боли. У меня разъедает глаза от выступающей соли. Я не хочу верить, что с ней этой могло произойти.
— Этот же мужчина разрешил мне сделать второй звонок. И я позвонила брату. Я даже не поняла, что на тот момент я потеряла голос. Как разобрал мой шепот брат … Игорь приехал с тётей Леной, как они меня забирали и выводили из отделения — я не помню. Очнулась уже в больнице. На следующий день приехала мама. Я так её ждала… Надеялась, что она защитит меня, а она сказала: «Это ты во всём виновата! Из-за тебя у Виктора инсульт». Как оказалось, страшнее всего — предательство самого близкого человека. Она притащила какие-то бумаги, я подписала не глядя. Мне было всё равно. Как оказалось, это отказ от имущества.
Что я там говорил про ущербность её матери? Можно забыть. Теперь я даже не знаю, как описать это словами. Я никогда не мог представить, что так можно поступить, особенно со своим ребенком.
Мне хочется воткнуть в память Яны нож, и вырезать эти воспоминания, как злокачественную опухоль. Чтобы она смогла навсегда это забыть.
— Как выяснилось позже, со дня моего рождения отец откладывал деньги на счёт, который открыл на моё имя. От него нельзя было отказаться по тем документам и мать о нем ничего не знала. Именно с этих денег куплена эта квартира и мотоцикл. Плюс подработка у брата. Клуб «Догма», помнишь? Он принадлежит ему. Я помогаю с закупками, организацией мероприятий, дизайном. Машину подарил мне тоже брат.
Стоит ли говорить каким мудаком я себя ощущаю в данную минуту? Думаю, это и так понятно. Мне стыдно смотреть на неё, и я перевожу взгляд на небо. За окном умирает день, а мне кажется я умираю вместе с ним.
— Мать с отчимом уехали в какую-то деревню. Я больше с ней никогда не разговаривала. Меня забрали к себе тётя с Игорем. Я замкнулась в себе, кое-как доучилась до конца одиннадцатого класса. Они возвращали меня к жизни, если бы не они… После школы я поступила на заочку. Я не хотела никого видеть, ни с кем общаться. Я ходила к психологу, по его совету я перешла на очное, — она снова растягивает губы в жёсткой усмешке. Мне не нравится, к чему всё это ведёт. — Как бы не старались родные и психолог, я больше так и не смогла доверять людям. Потому что самое страшное не холод снега под босыми ногами, не насмешки полицейских. Даже не предательство матери. Самое страшное — понимание, что для некоторых людей ты просто вещь. Товар. Ставка. Они могут обсуждать тебя, оценивать, выставлять за тебя цену — и не видеть в этом ничего страшного. Теперь каждый мужской взгляд мне кажется оценивающим. Каждый громкий голос заставляет вздрагивать. По ночам снится один и тот же кошмар, что я в тёмном помещении с запертой дверью и нахожу замок. Когда я открываю эту дверь я вижу лицо со шрамом…