На кухне и в комнате свет.
Мама дома. Остается надеяться, что наша всезнающая соседка не успела транслировать мамочке свои "больные" выводы.
Открывая дверь старого подъезда пятиэтажки, осторожно озираюсь по сторонам, ныряю внутрь по ступенькам пахнущего сыростью подъезда. Миновав второй этаж, никак не могу остановить поток сбивающих друг друга мыслей.
Мне или придется рассказать, где я ночевала. Или соврать.
Теряюсь.
Настоящая причина почему не получилось приехать домой проста и стара как мир, а значит на данном этапе, мамочке может не понравится. Значит пока лучше соврать.
С каждым этажом ноги тяжелеют и шаги даются сложнее. Ощущение будто кто-то прикрепил булыжники, настолько тяжело переставлять ноги, ступая этажами выше.
Не хочу расстраивать вот так сразу. Для начала нужно познакомить ее с Аланом, затем постепенно она привыкнет к этой мысли, будет лучше понимать меня, когда я буду оставаться в той роскошной квартире.
Противно чувствовать себя обманщицей, которая тайком крадется домой после свидания домой.
Поднявшись на свой этаж, останавливаюсь, крепко сжимая перила лестницы.
Брат Айлин меня вымотал настолько, что с трудном преодолев пять этажей, все равно ощущаю как между ног саднит.
Озвучу мамочке версию с цензурой. Или вообще скажу, что ночевала у подружки. Все упрощается.
Набираю в легкие воздух, меряя пространство подъезда шагами, веду внутренний отчет прошлых событий, чтобы не запутаться самой, выстраиваю в голове четкую схему.
Перед входной дверью останавливаюсь: теперь у меня две связки ключей. Убираю лишнюю, с первого раза не могу попасть в личинку. А потом понимаю, что дверь не заперта.
Толкаю ее от себя, уверенно захожу внутрь, как вор всматриваясь вглубь пространства квартиры, прислушиваюсь.
Дома определенно кто-то есть, но это не мама. Оборачиваюсь, на вешалке нет маминых вещей.
Ставлю сумочку на комод, начинаю разуваться. Все вроде бы привычно, но что-то не так.
На кухне горит свет, но там никого, кроме Васьки, который с высоко поднятый хвостом вверх и его вечно требовательным «Мяу», трется о двери и стены, мурчит. Подзываю его и глажу по гладкой шерстке, целую мокрый нос.
Мощная фигура дяди Сережи появляется на кухне, теряюсь. Его взволнованный взгляд. И ведь не отец он мне, но как то не по себе, точно будет расспрашивать.
Хорошо, что вовремя одергиваю себя, напоминая, что его дочерью не являюсь, а значит и читать нотации и выспрашивать что-либо не имеет право. Он мне никто!
Минуту молчим.
— Здравствуйте, дядь Сереж, что-то случилось, где мамочка? — не узнаю свой собственный голос, стараюсь говорить как можно более непринужденно, но не выходит, сиплость в голосе выдает меня с потрохами.
Мамин знакомый игнорируя вопрос, продолжает смотреть в упор, сканируя каждое движение.
— Где ночевала? — в его голосе больше беспокойства, нежели негодования.
Разворачиваюсь и молча иду в ванную.
Я не обязана перед ним отчитываться. Единственный человек, которому я планирую рассказать правду, это мама.
И то не сегодня.
Включаю воду и долго смотрю на свое отражение в зеркале. Умываюсь холодной водой, следом со злостью срывая полотенце с вешалки, тру лицо, и щеки, пытаюсь убрать бледность и придать коже здоровый оттенок легкими похлопывающими движениями.
Уж кого-кого, а дядю Сережу я увидеть тут не ожидала. Она обычно чужих в квартире не оставляет. Может к соседке отошла, и не знает что ее тут ждет мужчина?
Выйдя из ванны застаю маминого знакомого в комнате. То как он ловко он собирает сумку, держа телефон в другой руке напротив уха, настораживает.
— Любаша, все нашел, сейчас сложу, привезу, — пытаюсь понять тихую мамину речь в динамике.
— Что вы делаете? — подхожу и вырываю из его рук одежду.
Тревожность нарастает с каждой секундой
— Я перезвоню, — пауза, дядя Сережа терпеливо выслушивает наставления мамы, добавляя, — да, это Аленка пришла, все нормально у нее, хорошо, передам ей, — не замечаю, как как до белых костяшек сжимаю ткань свое юбки, слушая подробности, не могу поверить, сердце стучит как ненормальное, — да понял я, Любаша, понял, — убирает телефон в карман
— Мама в больнице, я заехал взять кое-какие вещи, она просила, — у меня от сказанного ноги подкашивает настолько, что я не замечаю, как медленно сползаю на пол
— Она не болела, — губы трясутся, пытаюсь встать, но как оказалось, ноги меня не держат. Мысли мечутся словно птицы в клетке. Меня бросает из крайности в крайность.