В этот момент горячая ладонь ударяет меня по пятой точке.
Давид
Я смотрю на попку своей девочки, которая выглядит сейчас как перевернутое сердечко в тонком кружеве.
Я наношу ей удар ладонью: один, другой, третий... Я не бью её, просто шлёпаю.
Не больно, но обидно для неё.
Мне не надо, чтобы она испытывала боль.
Я хочу, чтобы она поняла простые правила нашего совместного существования: отныне навсегда закон устанавливаю я. Ей придётся научиться слушать меня, и я я хочу, чтобы она начала учиться прямо сейчас.
Её прекрасное тело меня отвлекает.
Ножки у моей детки бесконечно длинные, белые — как зефир. Обычно белые ноги меня не возбуждают — я люблю жарких знойных девок со смуглыми телами.
Но неожиданно эти ножки, на которых нет фальшивого загара, радуют меня больше чем, ноги профессиональных стриптизёрш.
Я понимаю, что если Юрик не соврал, то эти ножки ещё пока ни для кого не раскрывались, и одна мысль об этом заставляет меня отвердить.
Как назло Ульяна начинает стонать — превращая моего друга в каменного истукана.
— Пожалуйста, пожалуйста! — кричит моя детка, пытаясь слезть с меня. Но вместо этого получает новый шлепок по своей прекрасной заднице.
— Никаких больше «вы», — напоминаю я ей.
— Давид, пожалуйста! Давид! — Ульяна продолжать елозить на мне, явно не понимая, что творится сейчас с моим телом.
И это тоже говорит о её наивности.
Теперь я даже думаю, что её отец не соврал — и моя детка действительно девственница.
Но я обязательно это проверю, прежде чем давать ей свою фамилию.
Моя жена должна быть безупречна.
Ульяна
Я кричу, вырываюсь, но ничего не помогает — удары ладонью достигают моей попы.
Не больно, но стыдно.
А ещё юбка задрана наверх, поэтому ладонь Давида не просто касается моей попы, но моей обнажённой попы.
Кружевное белье не в счет.
Похититель насколько раз повторяет причину, по которой я получаю наказание — вся эта унизительная процедура только из-за того, что я назвала его на «вы»?
Да я боюсь его — как кролик боится удава, поэтому и выкаю...
Но Давида это, кажется, совсем не волнует.
Он шлёпает меня десять раз — и после этого отпускает, предупреждая, что в следующий раз будет в два раза больше.
И я понимаю, что он говорит себя не о шлепках... мне придется в два раза дольше времени находится перед ним со своей оголенной попой... и именно это пугает меня больше всего.
А пока всё заканчивается.
Мой мучитель поправляет на мне юбку — и на секунду крепко прижимает к себе, вдавливая моё тело в своё.
— А теперь можно и пообедать, — спокойным голосом говорит Давид.
Я замираю на месте, готовая сорваться и убежать из столовой куда глаза глядят.
Но я боюсь наказания... и потому меня проводят за стол — на место, где уже всё накрыто к обеду.
Давид садится напротив.
Я смотрю на своего мучителя и не понимаю, что он от меня ждёт.
Неужели Давид считает, что я буду вести себя как ни в чем не бывало? Как это вообще может быть?
Мне хочется плакать, но я боюсь что это оскорбит его.
Когда нам приносят первое, я смотрю на принесенный суп и понимаю, что вряд ли смогу его съесть.
У меня получается проглотить только две ложки.
— Ты должна хорошо поесть, — говорит тем временем мой учитель, недовольный тем, что я сижу за столом, не двигаясь.
В этот момент я не сдерживаюсь и с размаху бросаю ложку в тарелку, с вызовом глядя на своего похитителя.
— Вы правда думаете, что я стану здесь...
И в этот момент я замолкаю и испугано смотрю на Давида.
Он кивает.
— Вот видишь, — довольно говорит он. — Урок усвоен.
Я скрежещу зубами, понимая, что он прав: я замолчала, потому что поняла, что назвала его на вы.
— То, что ты сделал, переходит всякие границы, — говорю я. — Сначала похищение, теперь ещё рукоприкладство...
— Какое похищение, Уля, — смеётся Давид. — Ты здесь по приглашению своей семьи.
— Неправда.
— Если прямо сейчас кто-нибудь позвонит твоему отцу, то выяснится, что ты гостишь у меня здесь по его настоятельной просьбе, — Давид взмахивает рукой. — Я хочу тебе напомнить, что это именно твой отец предложил отдать тебя мне за долги.
— Ещё раз объясняю, что я не имею отношения к своему отцу к его долгам, — говорю я в ответ.
Давид пожимает плечами.
— Это ваши внутрисемейные проблемы, которые меня не касаются, — он делает глоток вина из хрустального бокала. — Впрочем, тебе скоро предоставится прекрасная возможность всё это обсудить непосредственно со своими папашей.
— То есть? — не понимаю я.
— Вечером, — кивает Давид. — Я даже удалюсь и не буду вам мешать.
Я поднимаю взгляд и вижу ухмылку на лице своего похитителя.
— На ужин прибудет твой отец, и ты с ним обо всём поговоришь, — охотно поясняет Давид. — Если после этого ты решишь уйти, я не стану тебя не уволить, не стану тебя задерживать...
но пока ты в этом доме ты должна выполнять мои правила.
Давид вперивает в меня свой тяжелый взгляд.
— Уля, тебе это ясно? — спрашивает он.
Я молча смотрю на своего мучителя.
Уля.
Он специально так сокращает моё имя, так как знает, что мне не нравится это сокращение.
Я знаю, что он знает … и он знает что я знаю что он знает.
— Я не останусь здесь, — предупреждаю я Давида. — После того, что ты сейчас сделал со мной.
— Что я сделал? — переспрашивает Давид. — Тебе разве было больно?
— Это было унизительно! —
— Но не больно, — продолжает настаивать и давить на своё мой мучитель. К сожалению, мне приходится согласиться с ним.
— Да, больно не было, — признаю я.
Зато очень стыдно. Кажется, Давид точно знает, о чем я сейчас думаю.
— Детка, ещё раз говорю: выполняй мои правила и тогда твоя жизнь будет похожа на сказку.
А пока он вдруг резко переходит на итальянский. Я удивлена — он говорит по итальянски не просто хорошо, а абсолютно свободно.
— Расскажи-ка мне, как ты жила в Венеции? — спрашивает Давид. — Расскажи про свою обычную, ежедневную жизнь.
Я изумленно таращусь за своего похитителя.
— Ульяна, — предупреждающе произносит Давид.
И я, сбиваясь, начинаю рассказывать про свой обычный день дома. Что я обычно плотно не завтракаю, из дома выхожу налегке...
— Что ты предпочитаешь на завтрак?
— Если честно, то как правило ничего, — пожимаю я плечами. — Мне достаточно кофе... Если накануне вечером я была поужинать, то, может, съем бутерброд или омлет...
Давид кивает и требует продолжить.
И я послушно продолжаю... Я рассказываю ему про свою работу.
Про то, как искусство наполняет мою жизнь прекрасным...
— Почему ты выбрала жить в Венеции? — внезапно спрашивает Давид. — Почему именно Италия?
Я пожимаю плечами и отвечаю правду.
— Родители особенно не интересовались моим мнением, когда отправляли меня из родной страны куда-то на чужбину.
— Ты не хотела уезжать?
— Я была тихим подростком, не из тех кто устраивает бунты — наоборот.
— Тихой домашней девочкой? — спрашивает Давид.
Я задумываюсь.
— Пожалуй, что не всегда тихой.
— То есть?
Я мысленно улыбаюсь, вспомнив своё детство. Какой несгибаемой, какой твёрдой я была в своих суждениях — отстаивая их до самого конца.
— Ульяна? — напоминает о своем присутствии Давид.
Вынужденно подняв на него взгляд, я протягиваю:
— Я не бунтовала, но умела настоять на своём.
— Думаешь, поэтому отец отослал тебя?