Мой похититель моргает. Затем, откинув голову, начинает громко смеяться, всё ещё крепко держа мою руку, так чтобы моя ладошка не могла оторваться от его ширинки. Которая, кстати, сейчас становится ещё больше.
— Заметила, — довольно ухмыляется похититель. — Моя маленькая невинная девственница заметила мой стояк.
Он хмыкает, а затем, наклонившись ко мне, говорит мне на ухо самую возмутительную за сегодня вещь.
— Можно трахаться и не ломая целки.
Я понимаю, о чем он говорит — хотя наш пансион управлялся католическим орденом, я уже несколько лет как живу в Венеции сама по себе: и хотя привычки, которые вбили в мою голову монахини, сохранились, я уже знаю... я читала один из женских журналов, где обсуждались эти «другие» способы.
— Пожалуйста, — капитулирую я. — Пожалуйста, Давид.
Мужчина довольно улыбается.
Он только что продавил меня, заставил выполнить то, что пожелал — а главное, перестал быть для меня безличным похитителем.
Давид...
«Давид, Давид, Давид» — крутится в моей голове это имя, как будто желая сразу же запомнить имя своего хозяина.
Я всхлипываю, понимая, что не могу его ничего противопоставить. Он прав — я полностью в его власти.
Я...
— Тшшш, — вдруг произносит мой похититель, подхватывая моё дрожащее тело на руки. — Детка, не стоит так сильно реагировать. Тебе никто не хочет здесь обижать, поверь мне.
— Я — свободная, — плачу я, против всякой логики уткнувшись Давиду в грудь. — Я не служанка, не содержанка, не комнатная собачка.
— Женщины должны слушаться своих мужчин, разве нет? — спрашивает тем временем мой похититель.
— У меня нет мужчины! — всхлипываю я, не поднимая взгляда. — Я хочу быть независимой, хочу изучать искусство, общаться с художниками...
— Детка, — перебивает меня Давид. — Став моей женщиной, ты сможешь покупать любые картины, какие захочешь. Тебе надо только быть ласковой и любящей со мной.
— Но ведь это плохо... — не удержавшись, я шмыгаю носом. — Какая любовь может быть за деньги?
Темные глаза мужчина неотрывно ищут что-то на моём лице.
— Я действительно не прогадал, — говорит он загадочную фразу, чуть сильнее прижимая меня к себе.
После чего Давид относит меня в ту спальню, из которой я сбежала.
Давид
Я работаю, чтобы отвлечься от мысли, что наверху, в одной из гостевых спален моего дома, в одинокой кровати спит страстная молодая красавица. Красавица, которую фактически продал её отец.
Я тру переносицу, чувствуя, что хочу потереть кое-что другое.
А, блин... хочу.
Тем временем часы в библиотеке ударяют всего один раз. То есть сейчас уже час ночи.
Прекрасно...
Я поднимаюсь из-за своего рабочего стола, решив, что с меня сегодня хватит работы.
Проекты, счета, контакты... Выключаю ноутбук и поднимаюсь по лестнице в свою спальню. То есть я намереваюсь подняться в свою спальню, но сворачиваю к гостевым комнатам, не в силах себя обуздать.
«Даже трогать не буду, только посмотрю».
Я открываю дверь сиреневой спальни и шумно втягиваю в себя воздух. Вот она — спит, раскинувшись... Хочется лечь рядом с ней, на неё — и насладиться прекрасным телом своей гостьи. Ульяна, правда, считала себя пленницей, но ни я, ни тем более её отец так не думаем.
«Завтра на будет позвать Юрика — пусть сам ей всё объясняет, — решаю я, и не сумев преодолеть искушение, подхожу к кровати.
Похоть застилает мозги — я провожу пальцами по её атласной коже, трогаю её белеющие в ночной темноте бедра.
Темные волосы шелком разметались на подушке.
Она похожа на итальянку: такая же яркая, такая же фигуристая... Несмотря на свою невинность, Ульяна не стесняется это подчеркивать — то платье, в котором она приехала, сводит меня с ума...
Я радуюсь, что она ещё до меня умеет выбирать одежду — никаких страшных мешковатых брюк, никаких рваных курток и прочей ереси, которую сейчас так активно носят её ровесники.
Нет, моя детка держит класс — и мне это нравится.
Конечно, я обратил внимание, что её одежда далеко не лучших брендов — такое не должна носить моя женщина, но это касается только марок и качества тканей.
Я бросаю короткий взгляд на коробки, которые доставили ещё вчера для моей гостьи — и вижу, что большая половина уже разобрана.
«Значит, завтра с утра она появится уже в нормальном одежде», — делаю я вывод, с удовольствием представляя, как хорошо она будет выглядеть.
Точёные ножки, округлая женственная попка, пышная грудь — не толстуха, не плоскодонка — и при этом натуральная красавица.
Моя детка.
Я отрываю пальца от её зовущего меня к себе тела — и выхожу из её спальни.
Прямиком иду к себе — в ванную комнату, чтобы принять ледяной душ.
Я не помню, когда я это делал в последний раз — не для того, чтобы контрастным душем укрепить иммунитет, а чтобы погасить желание.
В моё возрасте это почти постыдно.
Я опускаю голову вниз — чтобы посмотреть на своего стоящего в изготовке друга.
— Скоро всё будет, — обещаю я ему. — Совсем скоро. Никуда она от нас не денется.
Глава 3
Ульяна
Я просыпаюсь от того, что Катя зовёт меня завтракать. Я продолжаю лежать в кровати, накрывшись подушкой.
— Ульяна Юрьевна, — продолжает звать меня женщина. — Завтракать.
— Спасибо, не хочу.
Катя громко вздыхает.
— Ульяна Юрьевна... — просительно зовёт она. Отодвигаю одеяло в сторону.
— Что вы от меня хотите? — спрашиваю хмуро.
— Завтрак, — как идиотке, повторяет женщина. — В этом доме завтрак подают в восемь утра.
О, как! Подают завтрак, значит. И в определенное время.
Интересно, Давида тоже отсылали учиться в какой-нибудь школу-пансион с железной дисциплиной, или он сам по себе такой?
Я ничего не имею против завтрака, тем более, что ужин, поданный прямо в комнату, когда я разбирала вещи, был на самом деле давно.
Живот, услышав мысли о еде, жалобно заурчал, напоминая о себе.
По идее, надо было бы не кочевряжиться, я просто спуститься вниз, но меня раздражала сама мысль поступать так, как хочется моему похитителю. Возможно, Давид может позволить себе многое, но я не продаюсь!
Катя тем временем настаивает на том, чтобы не злить хозяина.
— Ульяна Юрьевна, просто спуститесь, — предлагает она. — Просто посидите немного за столом... Если вам там будет неудобно есть, я после принесу еду вам в комнату.
Я удивленно кошусь на свою помощницу.
То есть даже так? Это она на самом деле хочет мне помочь, или втирается в доверие?
Я размышляю какое-то время над этим вопросом. Однако Катя нервничает.
И чем дольше я остаюсь в кровати, тем больше нервничает помощница.
Это заставляет нервничать меня.
— Ульяна Юрьевна, — жалобно произносит Катя, которая сейчас совсем не походит на секьюрити... кажется, она на самом деле сильно боится Давида.
Это заставляет меня поменять решение — я встаю и начинаю медленно приводить себя в порядок.
Принимаю душ, умываюсь... моё бельё, которое я вчера постирала, подсыхает в ванной на сушителе — но у меня есть ещё одна запасная пара, так что я не испытываю никакого дискомфорта.
Надеваю вчерашнее платье, расчесываю волосы своей расческой — у меня она деревянная, очень удобная.
В доме тепло, поэтому обувь я решаю проигнорировать, спускаясь вниз босиком.
Семь пятьдесят.
Десять минут до завтрака.
Успели.
Но Катя всё равно морщится — ей не нравится, что я одела вчерашнюю одежду, на что я заявляю, что другой у меня нет.
И от этого заявления моя помощница вздрагивает, как от выстрела.