- Я готов отвечать на все ваши вопросы на открытом заседании суда.
- Вам же хуже: там я этих вопросов не задам, - сухо говорит он.
Начинается допрос свидетелей. Официально этот день отвели для рассмотрения обвинения в шпионаже, однако, как вскоре выясняется, под этим предлогом решили выслушать всех тех свидетелей, в поведении или качестве подготовки которых власти были не вполне уверены.
Первый, конечно, - Липавский. Опять он не смотрит на меня. Впрочем, теперь ему это удается без особого труда: он стоит ко мне боком, лицом к суду. На первые же вопросы: адрес, место работы - он отвечает уклончиво:
- Живу в Москве, работаю по специальности.
Судья на уточнении не настаивает. "Неужели Саня покушения боится?" -думаю я. Через много лет мне стало известно, что незадолго до суда один из наших общих знакомых встретил его в сопровождении телохранителей. Похоже, кагебешники запугали сами себя сказками о сионистском заговоре.
Липавский достает из кармана какую-то бумажку и, как первоклассник, читающий стихотворение, - старательно, с выражением, - дает те же показания, что и пять месяцев назад, только теперь они заметно короче. При этом он буквально ест глазами судью, отрываясь от этой трапезы лишь для того, чтобы заглянуть в свои записки.
- Вы были завербованы ЦРУ и работали на них, верно? - спрашивает судья.
- Да-а... - врастяжку говорит Липавский, напряженно что-то соображая. - Рассказать, как меня вербовали?
- Нет, не надо. Скажите, а когда вы жили в одной комнате со Щаранским, вы уже работали на ЦРУ?
- Ну да, конечно, давно работал! - восклицает Липавский. В его голосе такое облегчение, что мне становится ясно: он страшно боится неправильно понять судью и дать ошибочный ответ.
- Так! - удовлетворенно отмечает судья и зловеще смотрит на меня. -Скажите, товарищ Липавский, - вновь обращается он к свидетелю, - а кто был ближайшим другом Щаранского среди дипломатов?
- Прессел.
- Он был связан с ЦРУ?
- Безусловно. Я ему несколько раз жаловался на связных, которые не забирали из тайников донесения, предупреждал, что мне придется все шифровки уничтожить. По реакции Прессела было ясно, что он знает, о чем идет речь.
- Что ж, картина ясна, - удовлетворенно хмыкает судья и обращается к прокурору, предлагая задавать вопросы свидетелю.
- Было ли задание составить список отказников получено из-за границы?
- Да, конечно. Я сам присутствовал на встрече с представителями Конгресса, когда они предложили Лернеру и Щаранскому найти что-нибудь новое. Затем Лернер при мне изложил Виталию Рубину перед отъездом того в Израиль идею тотального давления на СССР.
- Так это была идея Лернера?
- Нет-нет! Она принадлежала Щаранскому! - воскликнул Липавский, окончательно похоронив тем самым первоначальную версию "группового преступления". - Потом мы получили от Рубина три письма с заданием изготовить список.
- Как Щаранский переправлял материалы на Запад ?
- Через Прессела и Тога. Мне это известно со слов самого Щаранского.
Прокурору этого недостаточно, ему нужно непосредственное свидетельство.
- А по телефону Щаранский передавал при вас данные об отказниках?
Липавский растерян. После напряженного раздумья он решительно отвечает:
- Нет, что вы! Ведь эта работа делалась в глубокой тайне!
Ну, Саня, это ты ляпнул! Ведь в обвинении сказано, что я передавал списки отказников и по телефону, и хозяйки квартир, откуда мы говорили, это подтвердили. КГБ-то нужны прямые свидетельства передачи мною на Запад секретной информации!
- У вас есть вопросы к свидетелю? - обращается ко мне судья.
- Ходатайствую о вызове Липавского на открытое заседание.
- Мы ваше ходатайство рассмотрим, только имейте в виду: там мы не позволим вам задавать вопросы, касающиеся обвинения в шпионаже.
Я понимаю, что могу больше Липавского не увидеть, и мне жаль упустить возможность продемонстрировать, как топорно работает КГБ. Поэтому я спрашиваю его:
- Когда были в Москве сотрудники Конгресса Попович и Доде?
- Я точной даты не помню, - подумав, отвечает он, глядя куда-то в пространство между мной и судьей.
- А когда уехал Рубин?
- В семьдесят шестом году.
- В каком месяце?
- Не помню точно.
- А что было раньше - визит Поповича и Додса или отъезд Рубина?
Липавский пожимает плечами.
- Вам же свидетель сказал, что точно не помнит, - вмешивается судья. - Он не обязан держать в голове все даты. Следующий вопрос!
- Даты он, конечно, зубрить не обязан, но я напомню ему: Рубин уехал в июне, а конгрессмены приезжали осенью семьдесят шестого. Однако Липавский утверждает, что Доде и Попович подсказали идею, которую Лернер затем изложил Рубину накануне отъезда того в Израиль, - то есть следствие на четыре месяца опередило причину! Тут я вправе усомниться не только в памяти свидетеля...
Липавский краснеет. Он смотрит в свою бумажку, складывает ее, снова разворачивает - и так несколько раз. Судья, похоже, тоже несколько смущен и поспешно говорит:
- Еще вопросы!
Мне, конечно, есть о чем спросить Липавского, чтобы разбить его версию, но из всех моих вопросов станет ясно и другое: что я лично не занимался составлением списка отказников. А в этом случае сразу зайдет речь о том, кто же все-таки их делал! Нет, такой поворот меня не устраивает.
- Остальные вопросы я задам свидетелю на открытом заседании, -отвечаю я.
Липавский, по указанию судьи, остается в зале, заняв место во втором ряду с краю. Следующей приглашается Лена Запылаева. Она такая же грустная и запуганная, как и на очной ставке, так же печально смотрит на меня. Тихим голосом говорит Лена о том, что печатала списки отказников, которые Липавский приносил ей от Бейлиной и от меня.
Когда мне предложили задавать ей вопросы, я спросил только, обращался ли я к ней когда-нибудь лично с подобной просьбой.
- Нет, - ответила она.
- А Бейлина?
- Нет.
- Почему вы считали, что делаете это для нас?
- Со слов Липавского.
Я благодарю ее и ходатайствую о вызове Запылаевой на открытое заседание. Лене тоже предлагают остаться в зале. Она демонстративно выбирает самый дальний от Липавского угол.
Следом за ней одна за другой были допрошены две свидетельницы -пациентки того самого гинеколога, саниного друга, - Доронина и Смирнова. От этих женщин требовалось подтвердить, что я из их квартир передавал на Запад по телефону шпионскую и антисоветскую информацию.
Обе они рассказывают, что Липавский сначала через своего товарища, а потом и лично раз в несколько месяцев обращался к каждой из них с просьбой предоставить телефон для разговора с Израилем или Америкой, и подтверждают, что видели меня среди приходивших на разговор. Но дальше их показания резко расходятся с тем, что записано в протоколах следствия. Сейчас обе утверждают, что не имеют представления о содержании телефонных бесед, ибо при них не присутствовали. А как же с передачей списков отказников? Они даже не знают, что это такое.
Тут судья решает, что пора показать бицепсы:
- Свидетельница Смирнова (Доронина)! Подойдите сюда и прочтите, что вы показывали на следствии! Вот видите - это ваша подпись под протоколом. Вы предупреждались об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, и если сейчас отказываетесь подтвердить то, что говорили раньше, мы должны вас судить.
Реагируют обе одинаково: смущаются, пугаются, а потом говорят: "Ну, ведь уже год прошел, я теперь не помню точно..."
- Но тогда вы, наверное, помнили лучше?
- Наверное...
- Значит, мы считаем действительными те показания, которые вы дали на предварительном следствии.
Свидетельницы не возражают и покорно садятся на пустые места, однако все-таки рядом с Запылаевой, а не Липавским, от которого они так же демонстративно отворачиваются.
Действия судьи абсолютно противозаконны: он не вправе оказывать давление на свидетелей. Более того - именно показания, данные на суде, а не на следствии, должны, по логике, иметь окончательную силу. Для того-то и понадобилась КГБ ширма закрытых заседаний, чтобы скрыть за ней нарушения судом закона. Я заявляю протест и требую вызвать Доронину и Смирнову на открытое заседание.
После перерыва в пустой зал, где сидят только Липавский и три свидетельницы, входит Цыпин. Тандем в сборе. Второй провокатор мало изменился за те полтора года, что я не видел его. Чувствуется, что он нервничает, в какой-то момент у него начинают дрожать руки. Как и Липавский, Цыпин избегает смотреть на меня. Отчего он психует, чего боится? Видимо, трястись от страха всю жизнь - удел всех этих цыпиных и липавских. Нет у меня к ним ни ненависти, ни злости - одно лишь презрение.