Итами много кланялась и извинялась, обещала быстро уйти. Чжихао спорил бы, но ему уже надоело в Бан Пине. И он молчал, прижимал ладони к рукоятям мечей и шел за Шепчущим клинком. Монахи вывели их из города на востоке, не давая им остаться.
Утреннее солнце грело их лица, Железный живот прикрывался зонтом. Солнце не было жарким, и от этого было странно, но толстяк прятался под бумажным щитом, словно его лицо могло растаять от света. Он тыкал туда, где был глаз, не выглядел радостно. Жители шли в Бан Пинь и обходили их. Они выглядели странно: мальчик с мертвым взглядом, красивый бандит, скромная мечница, толстяк с зонтом в одной руке и деревянной бутылкой под рукой и низкий мужчина в бинтах и с ружьем.
Дорога на восток была в облаке пыли, от этого мир казался оранжевым. Как и с западной стороны Бан Пиня, тут были телеги и кареты, путники на своих двоих, нищие. Все брели в город, монахи вручали миски риса. Железный живот жаловался, что голоден, часто останавливался и пил вино, хоть оно было гадким. На севере от дороги паслись овцы, пастухи приглядывали за ними. Хотя это не помогало. Банда Кулака часто воровала этих зверей для хорошего ужина. Порой им приходилось одолевать пастухов, но если тот не отбивался, Кулак запрещал убивать. Он говорил: «Бандитам нужны фермеры, чтобы есть, а фермерам нужны бандиты, чтобы жаловаться».
Близился полдень, и из разговоров были только жалобы о голоде и приветствия путников. Молчание беспокоило Чжихао. Так он оставался один с мыслями, и чаше всего он думал о себе, осуждал себя. Итами была права, называя его трусом. Он бросил ее биться с Пылающим кулаком, потому что не был уверен, что победит сам. Он мог выбрать сторону, когда знал исход. Он убежал от Янмей, не глядя на нее, не смог ни в чем признаться.
— Так куда мы идем? — спросил Чжихао с фальшивой бодростью. Он пытался унять мысли, но они плохо слушались.
— Сам говорил, — пискнул толстяк, — в замок Ву, — Чен захихикал, и от этого его плоть прыгала. Чжихао скривился и с отвращением отвел взгляд.
— Это в конце, да. Но малец еще не всех собрал, да? — Чжихао догнал Эйна и отпрянул, когда тот посмотрел на него.
Эйн указал на северо-восток.
— За бамбуковым лесом Солнечная долина.
Хриплый смех сзади звучал болезненно, закончился кашлем. Чжихао увидел красное пятно там, где под бинтами Роя Астары был рот.
— Там мастера учатся вушу открытой ладони. Солнечная долина поставляет виноградное вино и героев.
— Виноградное вино? — Железный живот чмокнул губами. — Я бы хотел попробовать. Это отличается от рисового?
— Да, — тихо сказала Итами. — Оно слаще и фруктовое.
Чжихао рассмеялся.
— Но ты не поймешь, толстяк. Никто из нас не поймет. Кроме прокаженного.
Чжихао увидел, как Рой Астара покачал головой.
— Я давно уже не чувствую вкусы. Я не помню, когда в последний раз ощущал такое. Ты думаешь, тебе не повезло, потому что ты по большей части жив, и все во рту на вкус как пепел и грязь? Ты живее меня. Даже грязь лучше, чем быть без вкуса вовсе.
— Это печально, — Чжихао не думал, что прокаженный был ближе к смерти, чем все они. — Как ты это получил? Проказу?
— Я умер.
— А кто нет? — Чжихао рассмеялся, чтобы прикрыть отчаяние. Они все умерли, так их привязал к себе Эйн. Он все еще помнил что-то о смерти. Может, то было эхо загробной жизни. Чжихао помнил свет, столько, что тьмы не было, такой яркий, что было больно. Но боли не было. Он тряхнул головой, прогоняя смущающие мысли, и задал вопрос прокаженному, не дав ему утихнуть как остальные.
— Я отправился в Лунь, когда был младше, — прохрипел Рой Астара. — Чтобы увидеть храмы в горе. Там их сотни. Было красиво. Некоторые поклоняются звездам, другие — старым, но забытым богам. Некоторые верны богам из Нэш или Кохрана, но таких мало. Некоторые даже поклоняются шинигами, богам смерти. Я видел их статуи: босые, сгорбленные, жуткие создания с низкими телами и большими лицами, — Рой Астара кашлянул, добавив на бинт крови. — У каждого длинные уши и носы как клубень или крюк. У некоторых есть зубы, у других — клыки. Лохмотья на них едва прикрывают их тела, их лица жадные. Шинигами жаждут души и ревностно защищают свои коллекции. Я слышал, они время от времени сражаются, потому некоторые храмы разбиты, заросшие и без ухода.
Чжихао перебил его:
— Ты сказал, что встретил одного, малец. Как он выглядел?
Эйн молчал, волочил босые ноги по пыли. Чжихао повернулся к прокаженному.
— И ты умер?
— Я молился у ног шинигами, и кто-то задушил меня. Думаю, один из монахов сделал меня подношением. Я был младше и не смог отбиться. Да, я умер.