— Нео, — выдохнул Роман. — Я тебе, случайно, не говорил, какая ты умница?
Она бесшумно рассмеялась, что Жон отлично почувствовал, поскольку Нео прижималась к его спине. Но основное внимание пришлось уделить все-таки Роману, потому что тот с размаху опустил ногу на кресло — прямо рядом с пахом Жона.
— То-то ты показался мне знакомым, парень. Я сразу почувствовал, что с тобой что-то совершенно неправильно. Даже посреди заполненного террористами завода ты действовал спокойно, отстраненно и... эффективно. Слишком эффективно для своего возраста вне зависимости от того, какой ты там гений и вундеркинд. Никто из твоих ровесников не способен с таким безразличием отнимать чужие жизни, пилотировать Буллхэды и разрывать на части этих животных, словно они сделаны из бумаги. С тобой что-то не так... и я собираюсь выяснить, что именно.
— Мечтать не вредно, — усмехнулся Жон.
Роман рассмеялся, а затем толкнул его в бок, вновь опрокидывая кресло на пол.
— Ты отлично противостоишь боли, — сказал он. — Но существует множество способов сломить сопротивление человека. Я, конечно, не любитель этого дела, но нужда вносит свои коррективы, правильно?
Глаза Жона расширились от ужаса, когда в открытой Романом сумке он увидел несколько емкостей с неизвестной субстанцией, а также кучу различных игл и шприцов. Его охватила паника, заставившая попытаться порвать веревку. Та врезалась глубоко в кожу Жона, но это его не остановило. Опрокинутое кресло со скрежетом отодвигалось всё дальше и дальше от Романа, пока Нео не поставила ногу ему на грудь.
На ее лице виднелась всё та же кровожадная улыбка.
— Ты не поверишь в то, насколько много этих животных подсело на подобную дрянь, — рассмеялся Роман. — С другой стороны, какой-то смысл в этом есть... Большинство из них все-таки знает или хотя бы догадывается, что нынешняя миссия предназначена для смертников. Так зачем же терпеть боль, если ее можно утопить в наркотическом дурмане? Пила довольно быстро отыскал тех, у кого эту штуку не составило особого труда конфисковать для каких-нибудь более полезных дел.
Жон продолжил свои попытки освободиться, с ужасом глядя на иглу. Боль он еще мог выдержать, сосредоточившись на куда более неприятных событиях прошлого, но что будет, если его предаст собственное тело? Жон понятия не имел, что именно находилось в шприце, но легко мог представить себе последствия применения этой дряни.
Как только игла воткнется в кожу, спокойствие, ясность и самоконтроль начнут исчезать, сменяясь дурманом и полной неспособностью сопротивляться. Его перестанет заботить то, что он предаст своих друзей, пока сознание вновь не вернется к нему посреди их мертвых тел на руинах Вейла.
"Нет! Только не это! Не снова!"
Роман повернулся к нему, держа в руке шприц, наполненный какой-то коричневой жидкостью.
— Я вовсе не любитель наркотиков, — произнес он. — Только бесполезные идиоты пытаются спрятаться среди наведенных подобной дрянью иллюзий, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с реальной жизнью.
Роман схватил Жона за руку.
— Но ты сам в этом виноват, парень. Нужно было честно ответить на несколько вопросов, и тогда нам не потребовалось бы ничего такого.
Он ухмыльнулся.
— Итак, последний шанс... Либо ты начнешь говорить о своих друзьях, либо мы переходим к более действенным методам.
Жон широко раскрытыми глазами уставился на тонкую и острую иглу, на кончике которой виднелась маленькая капелька. Его трясло, а внутренности сжимались, готовясь к той боли, которую принесет с собой неизвестный наркотик. Но собрав всю свою волю в кулак, он посмотрел на Романа и выдавил из себя:
— Иди нах*й. Я тебе ничего не скажу.
— Сама видишь, что я пытался, Нео, — слегка наигранно вздохнул тот. — Я пробовал быть хорошим и получил в ответ вот это. У меня не остается никакого иного выбора, кроме как стать чудовищем! И помни о том, парень, что такой дрянью я ни сам не пользуюсь, ни другим не даю. Так что заранее извини мой... непрофессионализм в этом деле.
Жон ощутил укол иглы, после чего из нее в его организм стала поступать холодная жидкость, вызывавшая слегка притупленную боль. Он стиснул зубы, стараясь сосредоточиться именно на боли и не обращать внимание ни на что иное.
Это было сложно.
Казалось, что по его венам от руки к шее побежал огненный поток. На глазах выступили слезы, хотя Жон и полагал, что плакать уже давным-давно разучился.
Когда игла вышла из его руки, он обмяк, с некоторым трудом продолжая дышать. Неприятные ощущения разошлись от места укола по всему телу, вызывая сильную тошноту.