Жон воспользовался шоком Руби, чтобы отодвинуть ее от двери. Она пошатнулась, но упасть ей не дала Янг, вскочившая со своего места еще в тот момент, когда Жон только начал кричать. Впрочем, подойти к нему ни она, ни все остальные так и не осмелились.
— Ну? — спросил он, разведя руки в стороны. — Вам помогло мое признание? Может быть, кому-нибудь стало хоть немножечко легче? Уверен, что оно всё равно ничего не изменит. Сколько бы я ни пытался вам обо всем этом рассказывать, вы никогда мне не верили!
Выкрикнув последние слова, Жон развернулся и взялся за дверную ручку, чтобы выйти в коридор.
— Изменит, — внезапно произнесла Руби. — Мы всё исправим.
Он замер, всё еще ощущая ярость, но где-то глубоко внутри вспыхнула новая эмоция, которую Жон не испытывал уже очень давно.
Надежда.
Они что, и в самом деле ему поверили?..
— Возможно, раньше ничего не менялось, но теперь всё будет совсем иначе, — продолжила Руби. — Вместе мы сумеем одолеть все трудности, Жон.
— Правда?..
— Да. Мы поможем тебе справиться с твоей проблемой.
Его сердце пропустило удар.
Неужели она?..
— С нашей помощью ты сможешь принять и преодолеть это.
Жон обернулся и недоуменно на нее посмотрел.
— Принять и преодолеть что? — спросил он.
— Твои кошмары, — ответила ему красивая, невинная, но так ничего и не понявшая Руби. — Ты же имел в виду именно их, верно? Тот самый кошмар, который тебе приходится переживать снова и снова.
— И во время которого тебя будит Цвай, — прошептала Янг. — Ох... Неужели всё настолько плохо? Я никогда и не думала, что в твоих снах фигурируем именно мы. Наверное, нам самим стоило бы тебя будить. Почему ты вообще ничего не рассказывал об этом?
Кошмары? О чем они-?..
— Нет ничего необычного в том, что пережившие какую-то утрату люди боятся повторения этих событий, — сказал Рен. — Со мной тоже нечто подобное произошло. Я понимаю, что найдя новых друзей, ты начал опасаться их потерять, а твои воспоминания постепенно поменялись, адаптируясь к более свежим образам.
— Но мы рядом, — произнесла Блейк. — Мы тебе поможем.
— Ага, — улыбнулась Руби. — Пусть когда ты говорил обо всем кому-то еще, то ничего не происходило, но мы другие. Мы всё исправим.
Жон расхохотался.
Он смеялся долго и громко, несмотря на всю горечь этой ситуации. А вот удивления у него уже не было.
Руби ошибалась, как, впрочем, и все остальные. Ничего не поменяется, и они не сумеют что-либо исправить. Да разве могло вообще оказаться как-то иначе, если его словам всё равно так никто и не поверил?
Теперь путешествия во времени свелись к ночным кошмарам. Одно из многочисленных следствий приняли за основную причину всех проблем. Даже если бы Жон попытался что-либо им объяснить, то они бы решили, что он либо всё отрицал, либо и вовсе начал путать реальность со своими снами.
Так было всегда. Постоянно находилось какое-нибудь рациональное объяснение, позволявшее не верить в эти нелепые путешествия во времени.
Жон закрыл глаза, вздохнул и развернулся к двери. Вновь взявшись за ручку, он ощутил сильную усталость.
Опустошенность.
— Спасибо, ребята, — сказал Жон. — Разумеется, вы правы... Мне нужно немного подумать. Продолжайте вечеринку без меня.
— Мы тебе поможем, — пообещала Руби.
— Знаю, — прошептал Жон. — Поможете.
По крайней мере, Руби точно попробует это сделать.
Тот факт, что она постоянно терпела неудачи, никак не мешал ей предпринимать новые попытки. Но здесь не имелось ни малейшей вины самой Руби.
Она делала всё от нее зависящее, и Жон ее за это любил. Как и всех остальных своих друзей.
Дверь закрылась за его спиной, тихо щелкнув замком.
* * *
Они ему так и не поверили.
Разумеется, Жон понимал, что ничего иного ожидать и не стоило. Сколько раз он пытался убедить окружающих в своей правоте? Пожалуй, чересчур много, чтобы продолжать их считать. Жон уже давным-давно перестал тратить на всё это свои время и силы.
Чем-то подобным он занимался в самых первых повторах, хотя сейчас с огромным трудом припоминал подробности. В его памяти остались лишь последствия тех попыток, а вовсе не они сами.
Жон даже не понимал, зачем вообще сейчас попробовал еще раз повторить что-то такое. Наверное, это была своего рода ностальгия. Ну, или отчаяние от того, что столь чудесная жизнь подходила к концу. Все-таки ему очень не хотелось ее терять.
Впрочем, мотивы не имели абсолютно никакого значения.