– Динамическое наблюдение.
Это легко.
Это так просто, что выдыхаю я шумно, слишком понятно до мелькнувшей на губах завкафедры беглой улыбки и поднятой головы. И сквозь тонкие очки, придерживая их за тонкую дужку и опуская вниз, на меня смотрят весело.
– Кем стать хотите?
– Психиатром.
Или… или нет.
Или я ещё подумаю.
Вот только не здесь и не сейчас, а чуть позже, после института, в котором за шесть лет про психиатрию говорить я привыкла, пользовала её каждый раз в качестве самого надёжного щита. Ибо, как показала практика, вопросы у большинства преподов после озвучивания данной специальности исчезали вместе со всяким интересом.
И сидеть спокойно вон та-а-ама, на галерке, весь цикл было можно.
– Для будущего психиатра у вас очень хорошие знания гинекологии.
Нет.
Абсолютно нет, но… не возражать же, когда тебя, кажется, хвалят? Точно хвалят и пятёрку в ведомости рисуют. Желают удачи на последнем, самом оценочно-важном этапе ГОСов, до которого аж пять дней у меня ещё есть.
И на негнущихся ногах из учебной комнаты я выхожу слепо.
Дохожу даже до лестницы, на которой по стенке вниз на верхнюю ступеньку съезжаю и рот рукой, глуша все звуки, закрываю. Я реву молча. Не могу, выучив за два дня всю гинекологию и акушерство, не реветь.
Сдают всё же чёртовы нервы.
И только в голове мелькает, что повезло.
Сошлись звёзды, выстроились в кои-то веки в правильном порядке планеты, раз раньше официального начала я пришла, попала вместе с Лизой в гинекологию, а не в отделение патологии беременности, где спрашивают куда строже.
Мне повезло.
Мне даже пять за практику поставили.
И поделиться этим до сводящих судорогой пальцев мне хочется с…
…с Женькой.
Я набираю, просидев ещё минут пять, но так и не решившись на другой звонок, ей. Тот же номер… ещё не время, ещё рано.
Я говорю это себе.
Убеждаю.
И, стирая окончательно слёзы, я улыбаюсь Еньке, что взволнованно-ожидающей выглядит. Два дня, попеременно или параллельно уча и рыдая, про несправедливость жизни и вытянутых билетов я рассказывала именно ей.
И маме.
И… Адмиралу, Жеке, Аньке, Лёшке, Юльке, бабушке…
Всем-всем моим, включая компаньонку Аурелии Романовны и няню Лешика, которые «нашими» тоже давно стали. Они улетели всем этим огромным и шумным табором в Красноярск, где Женька две недели назад родила.
Поседел слегка Жека.
А Марк Евгеньевич Князев – три килограмма четыреста граммов, пятьдесят два сантиметра – появился на свет. Он стал ещё одним, вторым после Лешика, нашим громогласным и щекастым чудом. И Енька, взяв его первый раз на руки, неуловимо поменялась. Она улыбнулась тогда всем нам непривычно мягко, почти нежно и ласково.
Хотя…
– Ну, ты сдала?! – моя сестра, обычная и привычная, спрашивает строго, сводит так знакомо тонкие брови.
И угроза в зелени глаз сверкает.
Не допускает никаких ответов, кроме как положительного. В конце концов, все конъюгаты месяц назад я на ней вспоминала-мерила. Или, что ближе к истине, училась на всякий – перед экзаменами – случай их мерить.
– Мне даже сказали, что я слишком хороша для психиатра, – я… хвастаюсь.
Надуваюсь самовлюбленным павлином в лучших традициях Измайлова. И про пациентку, выставленный диагноз, вопросы я всё-всё подробно рассказываю.
Повторяю ещё раз.
И ещё, когда вся семья стягивается. Они собираются позади Женьки, и даже спящего Марка, постоянно и невозмутимо спящего при любом бедламе и гаме нашего дома, я вижу. Его не спускает с рук Жека, который гордым донельзя отцом выглядит.
И бодрым.
И поверить, что спать они легли с Женькой только под утро, когда встала я, невозможно. Не представить, что вчера вечером, выговаривая шёпотом всё, что думает о поделках и кузнечиках-прищепках, Князев на пару с Адмиралом этих самых кузнечиков для садика и Аньки мастерили-лепили.
А после звонили мне и требовали наичестнейшего ответа, у кого лучше вышло.
– А я всегда говорила, что нечего соваться в такую специальность, – Аурелия Романовна заявляет категорично-победно, окидывает всех торжествующим взглядом. – Девочке надо идти в эндокринологию. У неё ещё есть время подумать, а у меня есть Казимир Витольдович. Он с величайшей радостью возьмет мою внучку к себе в клинику. К тому же, мы с ним уже разговаривали…
– Мама!
– Аурелия Романовна!
– Ненавижу гормоны, не пойду в эндокринологию!
Мы вопием с Адмиралом, мамой и Женькой хором, в котором всё возмущение слишком невесомое.
Веселое.
И всё напряжение под их дружные препирательства, советы и поздравления исчезает окончательно. Появляются вместо него силы, чтоб встать и вниз, перепрыгивая через ступени и слушая жаркие споры о моём будущем, сбежать. И на улицу, чувствуя невыносимую легкость и воздушность, я выхожу счастливым человеком.