Почти.
Для счастья в категории абсолют прямо в эту минуту мне не хватает лишь одного человека, только вот… думать об этом нельзя.
Не сейчас.
– Лина! – Анька, забираясь к Женьке на колени, вопрошает требовательно, копирует мать. – Ты скоро явишься к нам?
– Скоро, – я обещаю на выдохе.
Жмурюсь от яркого и жаркого июньского солнца. И ветер, принимая вместе с мартышками моё обещание, шелестит ярко-зелёными кронами берез.
Я полечу к ним уже скоро.
Пусть и ненадолго.
Терпения, ещё немного, на пару прод, терпения. А дальше уже станет понятно, чем закончился свадебный день. И кого же выбрала Алина.
И да, автор - та ещё... в общем, много кто при таком затягивании интриги, я знаю)))
***
– Дорогие наши выпускники, – большая аудитория ГУКа залита светом, заполнена студентами и преподавателями, – сегодня вы с честью завершили сдачу итоговых государственных экзаменов и отныне стали дипломированными специалистами…
Как ты становишься взрослым?
Когда?
Незаметно, собирая на невидимую нить бусины-дни? Или же в какой-то конкретный, чётко отпечатанный в памяти момент?
Меня, пожалуй, всегда занимал этот вопрос. Он толкал все последние шесть месяцев размышлять и перебирать события жизни, искать ответ, который всё никак не находился. Он, нужный мне очень, всё никак не складывался.
А сейчас…
– ...практически все из вас прошли это испытание успешно…
Я стою.
Все шесть групп, сдававшие сегодня, стоят, высятся над партами римской аудитории, в которой ещё час назад последних к выставленным внизу столам и экзаменаторам приглашали. Мы сдавали, сидя перед пятью человеками, перед теми, кого знали, кто нас учил, и теми, кого из больниц приглашали.
Они задавали вопросы.
А мы, переглядываясь и ожидая своей очереди, молились, чтоб не за пятый стол, где Фарисовна, попасть. Там, отрываясь за все годы разом, унижали опытно, изощренно и стервозно. Отпускали только тогда, когда до слёз доводили.
И выше тройки пятый стол никому не ставил.
– …четырнадцатая группа. Арсеньева Валерия Андреевна. Пять…
Пять часов назад, за двадцать минут до того, как в аудиторию всех загнали, Лерка бегала по всему ГУКу и искала метопролол.
И пульс у неё под сто двадцать частил.
– …Калинина Алина Константиновна. Четыре…
Я… выдыхаю невольно.
Приваливаюсь к ледяной стене, возле которой в отличие ото всех остальных стою. Я опоздала, застряв в бухгалтерии с обходным листом, к началу. Осталась стоять сбоку, в проходе между стеной обыкновенной и той, что ряды парт отгораживала.
А потому лиц никого из наших я не вижу.
– …Кузнецова Полина Васильевна. Четыре…
И у Артёма тоже.
У всех наших, кроме Лерки и Никиты, получившего пятый стол и тройку, четыре. И на отлично вместе с красным дипломом из наших ещё претендует только Злата, но она, как и Измайлов, сдаёт и сдается только послезавтра.
– …мы гордимся вами. Все эти годы мы оценивали вас где по пятибалльным, где по стобалльным системам. Теперь же оценки вам будет ставить сама жизнь и пациенты…
– Ага, – голос Глеба, пропитанный ядом, раздается возле самого уха, заставляет невольно вздрогнуть и голову повернуть, – те самые пациенты, которые девятый класс с пятой попытки и на вымученную тройку оканчивали.
– Измайлов, – я, пихая его в бок, интересуюсь вкрадчиво, – а до инфаркта обязательно людей доводить? Чего подкрадываешься?
– Я? – он, ловя за нацеленный в него локоть и разворачивая к себе, возмущается праведно, так натурально, что почти верится. – Подкрадываюсь? Это ты ни хрена не слышишь просто! Ты на сколько сдала?
– На четыре, – я шиплю сквозь улыбку, которая наружу рвется. – И ты ко мне именно подкрадываешься!
– Да больно надо!
– Конечно, надо! Откуда ты вообще тут взялся?
– Приехал. А ты мне, судя по всему, рада как никогда!
– Да я…
– Калинина, Измайлов!
– Макар Андреевич!
Там, на кафедре, вещает что-то про добрый путь проректор. Толкает последнее торжественное слово кто-то ещё, пока на шее Макарыча я от избытка эмоций и чувств повисаю. Не хочу и не могу сдерживаться сегодня.
Сегодня можно.
– Мы всё, больше не ваши оболтусы и идиоты, – я оповещаю его, отстраняясь и шмыгая носом.