Печально, а не бодро-радостно, как думалось.
И выступившие слёзы, быстро моргая, я прогоняю.
– Вы для меня всегда моими останетесь, – он, тоже подозрительно моргая, съехавшие очки снимает, протирает старательно платком. – В гости-то заглядывайте, Калинина. Это же вы сейчас все разлетитесь, а меня всегда тут найти можно.
Ну да.
Или даже… о, да!
И вообще, наш Макарыч вездесущ и всезнающ. И вчера, веселя весь курс, в общей беседе шедевральное – «А кто будет пить на крыльце ГУКа шампанское, диплом не получит!» – мы с интересом прочитали.
Оценили.
Идея была, в общем-то, хорошей и заманчивой. Ждать два-три часа результатов и решения комиссии на трезвую голову было слишком невыносимо.
А так…
– Макар Андреевич, а если мы с вами шампанским поделимся, то пить на крыльце можно?
– Измайлов…
– Что?! – Глеб, неуловимо отступая за меня и обнимая, уверяет невинно, утягивает поближе к дверям, ибо речь всех ректоров-проректоров заканчивается и в движение аудитория приходит. – Я просто уточнил!
Мы улыбаемся от уха до уха.
Растворяемся в толпе, которая Макарыча окружает. На него налетают со всех сторон, галдят разом. И кто-то ещё на шее повисает, выкрикивает, что Макара Андреевича – «Да вы же наш Макарыч!» – мы не забудем точно.
– Ну что, у нас все сдали? – Катька, выныривая откуда-то сбоку, проверяет привычно.
Крутит головой, выискивая остальных.
И шампанское, оглядываясь на двери и оставшегося за ними Макарыча, мы на крыльце всё же открываем, распиваем без всяких бокалов, которые в отличие от пары бутылок Измайлов притащить забыл. И самыми ужасными нарушителями, ловя кураж и искрящий, бегущий по всем артериям-венам восторг, мы себя ощущаем.
И, пожалуй, взрослости мне ещё не хватает.
Ещё нет.
***
– Ты уверена?
– Удивительно, но да, – я отзываюсь задумчиво.
Отталкиваюсь мыском кроссовка от земли.
А качели, сооруженные Жекой, отзываются протяжно-тихим скрипом. Вздыхает шумно, кладя на моё плечо голову, Енька. И плед, сползающий к земле, мы в четыре руки поправляем. Заворачиваемся в него, ибо глубокие ночи и в июле прохладны.
Огромны яркие звёзды.
И очертания Саян в этой подсвеченной лишь белоснежной луной и близкими звездами густой темноте мне скорее кажутся-рисуются, чем в самом деле видятся. Но думать, что они там есть, хочется.
Думается.
– Аурелия Романовна расстроится, – Женька замечает столь же задумчиво.
Она прислушивается к мирной тишине большого дома, в котором все давно спят. И даже банки со сладко пахнущим вареньем из собранной днем жимолости на летней веранде уже никто не закатывает.
Прочитаны все сказки на ночь.
И новости прошедшего дня на широченном крыльце и с кофе обсуждены.
– Она поймёт, – я, закрывая глаза, отзываюсь рассеянно.
А ещё уверенно.
Они все поймут и примут.
Может быть, не сразу, но… поймут. И осуждать, убеждать в обратном, настаивать на своём никогда не станут. Никто не скажет мне, что величайшую непоправимую ошибку в жизни я делаю, а потому нельзя так, надо одуматься.
Даже если я в самом деле ошибаюсь, то это моя жизнь.
Мой путь, на котором дрова ломаются, вот только… у кого они не ломаются? Кто не ошибается, не исправляет после всё навороченное? Кто живет без сожалений о когда-то хоть чём-то свершенном?
– Ну да, – Енька, соглашаясь с преувеличенной легкостью, улыбается, я чувствую, бегло и невесело, – она сначала не поймет, а потом ка-а-ак всё поймет! Только корвалол опять в ход пойдет.
Пожалуй.
Очень даже, что – да.
Он пойдет в ход так же, как шёл и стучал нервными каплями в граненые рюмки полгода назад, когда в третий четверг ноября, в оглушительной тишине и под взглядами абсолютно всех я невозможное «нет» сказала.
Я не вышла замуж за Гарина.
И брильянтовое колье, что подарок Её Величества Елизаветы Алексеевны, фамильная гордость и благословение на счастливую жизнь, проходя мимо Аурелии Романовны, я сняла и вернула.
Мне было рано такое носить.
Невместно.
Почему-то в голове крутилось именно это – такое старое, забытое, подхваченное из школьной программы и красивых книг – слово. Оно билось огненной болью в висках, когда не слыша никого, видя и не видя десятки лиц, я к выходу пробиралась.
Ускорялась, погружаясь в звучный, единственный на всё здание или сразу всю планету, стук каблуков.
Я почти бежала.
Убегала с собственной свадьбы.