Я оставляла за спиной и Гарина, и… Измайлова, признания которого вдруг такими запоздавшими стали. Они оказались внезапно ненужными, бессмысленными и пустыми. Не вызвали ни восторга, ни чувств.
И разве что врезать за устроенное зрелище хотелось.
Впрочем, хлесткую пощечину, когда Глеб Александрович догнал уже у такси и за локоть схватил, я и влепила.
Не стала после извиняться.
Да и вообще, добавить ему ещё следовало. Хотя бы из-за красочных и удивительно драматичных статей, которые по интернету о брошенном у алтаря завидном холостяке со скоростью света и лесного пожара разлетелись.
И пальцем пару раз на улице на меня после показывали.
Но… сначала был тёмный вечер.
И столь же тёмная, гулкая и вязкая в своей тишине, квартира, в которой, не включив ничего, я Гарина ждала. Я уехала, написав только Жеке, чтоб не искали, в неё, бросила их всех на растерзание гостей.
И на чьи-либо сообщения-звонки я не отвечала.
Я только ждала, когда звякнут металлом ключи и привычно-узнаваемо заскрежещет замок, пройдет вглубь квартиры, ступая неслышимо и не включая нигде свет, Гарин.
Он нашёл меня безошибочно и без плутаний в спальне, уселся, бросив на кровать жилетку и закатав рукава помятой белоснежной рубашки, рядом.
На пол.
И огни вечерне-ночного города, рассеянные полупрозрачным тюлем, мы разглядывали в третий четверг ноября долга и молча. И принесенное Гариным божеле нуво, что первый раз показалось таким горьким и невыносимо кислым, мы распивали без бокалов.
– А может всё же передумаешь, подашь документы? – долгую тишину Женька нарушает первой, вырывает из мыслей и оживающей памяти, что каждую ночь о себе неизменно напоминает, не отпускает. – Не хочешь в психиатрию, и чёрт с ней. Можно же ещё куда-то сунуться, специальностей завались. Зачем обязательно работать год?
– Угу, – я, пропуская мимо последний вопрос и не имея на него четкого ответа, хмыкнула скептически, ядовито, и ногой, раскачивая нас, ещё раз оттолкнулась, – эндокринология, например. Казимир Витольдович как раз ждёт и слезно верит, что я передумаю и пойду в неё и к ним.
– Ага, конечно, – Енька поддакнула с неменьшим ядом. – Он слёзно верит, что наша бабушка пойдет с ним на свидание, если он тебя возьмет.
– Может, ему сказать, что она и так с ним пойдет? – сердобольное предложение я внесла с почти настоящим сочувствием к слабым во всех смыслах сердцам некоторых. – А то ж волнуется, а у него возраст, давление и уже один инфаркт в анамнезе.
– Не, – головой моя безжалостная и коварная сестра мотнула энергично, – она ещё шляпку соответствующую моменту не выбрала и не заказала.
– Злая ты.
– А кто у нас в семье добрый, а?
Вопрос был, пожалуй, риторический.
И философский.
А потому ответ на него не требовался.
Или же он не успел придуматься, ибо Князев, перехватывая качели и тормозя нас, сзади возник. И спать, пообещав грозным шёпотом раннюю побудку, нас отправили. Точнее, оставляя их одних, в дом ушла только я.
Мне с утра ещё следовало паковать вещи.
Аверинская больница ждала моего возращения.
***
– Алина Константиновна, – Светлана Андреевна, когда я отвечаю на звонок, начинает бодро, так воодушевленно, что кофе поперек горла встает и великая гадость предчувствуется. – Нам тут скорая Зюзина привезла.
– Кого? – я, грохая опустевшую кружку в мойку и бросая быстрый взгляд на часы, которые десятый час вечера показывают, переспрашиваю мрачно.
Чуть зловеще.
И с о-о-очень большой, а заодно наивной надеждой, что ослышалась. И из слов, которые приличные, в голове вертится только па-а-адла.
– Зюзина. Голова у него болит.
– А печень у Зюзи не болит? – я, выходя из полумрака столовой и поворачивая к посту, осведомляюсь ласково, тихо, чтоб свой уже спящий второй этаж не разбудить. – И совесть заодно. Сволочь. Светлана Андреевна, я его смотреть не буду! Вы зачем им вообще дверь открыли, а? Теперь выпинывать придется.
– Так они звонили, Алина Константиновна, – Светка, явно улыбаясь, отзывается весело.
А я, не находя на посту Нику, стучусь в сестринскую.
На первом этаже и в приемнике сибазон закончился ещё вчера, когда Медведева два часа без перерывов у нас трясло. А Зюзе, который падла редкостная и бесстрашная, он в любой момент потребоваться может.
Судороги выдавать он отлично умеет. Ими он меня почти два месяца назад, на самое первое дежурство и третий день работы, и крестил. И в реанимацию, вызвав скорую, я его тогда увозила, говорила, словно падая в пропасть, что ставить.