И трясло меня тогда, пожалуй, даже сильнее, чем его.
Сволочь.
– Вероника Андреевна, дайте сибазон, – я, заглядывая внутрь и приваливаясь к дверному косяку, прошу с тяжелым и уставшим вздохом. – Там Зюзю опять притащили.
– Прямиком из Москвы, между прочим, – Света, пока мне находят и отдают нужную ампулу, рассказывает охотно, переговаривается параллельно со скорой, которую на заднем фоне отчетливо слышно.
Они снимают, судя по шуму, кардиограмму, прикрикивают на Зюзю, чтоб не шевелился и заткнулся.
Он же привычно бубнит про плохо.
– Да ладно?! – я, сбегая по лестнице, восторгаюсь искренне. – Он же только две недели назад из Владивостока вернулся!
Последнее, сбрасывая звонок, я заявляю уже в приемнике, влетаю туда как раз тогда, когда электроды с Зюзи снимают.
И на меня, приподнимая голову, он обиженно-возмущенно смотрит:
– Да вы чё?! Я вам правду говорю, проверьте! Вы в Москву позвоните! Я контракт подписал, служить буду.
– Ага.
– Слышь, ты чё, не веришь?
– Верю, Сергей Николаевич, верю!
– Он к маме шёл, – Громова, работающая на скорой, поясняет насмешливо-лениво, сматывает-укладывает обратно в чемодан все провода, и планшетку с прицепленными документами она мне протягивает, – но не дошёл. У завода плохо стало, ноги отказали, голова заболела, пиво кончилось. Он сел на лавку и нас вызвал. Давление двести десять было, мы магнезию поставили.
– Нормальное для него давление, – я, оставляя быстрый росчерк и пробегая глазами по их записи, буркаю сердито, тормошу Зюзю, который глаза, привалившись затылком к стене, закрыл. – Эй, Сергей Николаевич, ты сегодня сколько пил?!
– Нисколько.
– А если честно?
– Да вот тебе крест, не пил я!
– А если подумать?
– Да чё ты пристала… – он, неохотно приоткрывая глаза, взором глядит мутным, отвечает медленно и невнятно. – Ну, полторашку пива с утра только выпил и всё. Это разве пил?
– Да нет, ты у нас вообще трезвенник, – я заверяю согласно и охотно.
Выдыхаю, чтоб Зюзю, который в зюзю, не пнуть.
Падла, сволочь и зараза.
И полторашкой, судя по запаху и состоянию, он явно не ограничился.
– Да конечно, я не пью. Веришь – нет, но я всё, завязал.
– Если алкашка закончилась, – Светка, споро записывая все показатели и прикладывая ко лбу градусник, отзывается ехидно, юркает проворно между мной и уходящими скоровиками, не запинается о вытянутые ноги Зюзи, – то это ещё не завязка.
– Да ну тебя... Опять клизмой угрожать будешь?
– Тебе – да!
– Давление перемерили?
– Сто восемьдесят.
– Давайте магнезию десятку и фуросемида два кубика, – прикидываю я быстро, уже… привычно и спокойно. – И тащите пустырник. Он прошлый раз ему хорошо пошёл. Эй, Сергей Николаевич, ку-у-уда кренишься?!
В его футболку, стараясь не дышать, я вцепляюсь мёртвой хваткой, тяну, чтоб к стене его обратно прислонить, не дать носом в плиточный пол клюнуть.
И по щекам без особой осторожности я хлещу.
– Голова болит, – он, расползаясь по кушетке, выдает жалобно.
Идет мелкая дрожь по рукам, отчего я напрягаюсь, кошусь на виднеющийся сквозь открытую дверь коридор и мелькающую в процедурке на том его конце Свету. Она набирает, двигаясь стремительно, шприцы.
Она торопится, делает всё быстро, но…
Удержать Зюзю, если вот прям сейчас его затрясет, мы вдвоем с Верой Васильевной, санитаркой, не сможем. Прошлый и позапрошлый раз мы его вчетвером держали, почти лежали на нём, пока скорая не приехала.
– Девчонки, сделайте чё-нить, башка трещит, не могу.
Он, хватаясь за голову, почти ревет.
Зюзин, зараза редкая и бессмертная, смотрит так беззащитно, что вся злость на него получается, да и получалась изначально, не злой и настоящей.
Хотя… затрещину дать всё же тянет.
– Только попробуй мне опять судороги выдать! – я шиплю взбешенной кошкой, отхожу к стене, пропуская Свету с лотком и шприцами. – Я тебя в реанимацию не повезу. Мы тебя за эти два месяца уже два раза через них откачивали. Я сколько раз говорила, что тебе пить нельзя совсем. У тебя давление двести каждый раз, судороги через раз, контузия.
– Я в Чечне был, полтора месяца в госпитале провалялся…
– Да помню я!
– Вы только мамке не звоните, а?
– Пей давай, – Вера Васильевна, протягивая кружку с накапанным пустырником, приказывает мрачно.
– А это чё?
– Водка лечебная, – Ника, опережая меня, сообщает невозмутимо. – Тебе поможет, легче станет. Сейчас ляжешь, проспишься, утром будешь как новенький.