– И уйдешь, – я, не удерживаясь, вставляю едко, – как всегда.
– Чего это?
– А кто из реанимации прошлый раз утром сбежал?
Даром, что всю ночь пролежал бессознательным организмом, а мы кололи и спасали.
И три разом нежильцом признали.
– Алина Константиновна, – Эля с первого этажа, заглядывая в приемник, глядит печально и замучено, – там бабка из восьмой палаты опять бродит. Можно ей ещё одну таблетку дать? Ну, которые психиатр выписал. А то никакого покоя! Она у женщин из сто пятой сейчас холодец утащила и между рамами у себя спрятала. И по палатам она ходит. У нас пациенты уже баррикадируются.
– Давайте, – я, слыша дверную трель и мысленно взвывая, разрешаю.
Оглядываюсь на Нику, которая гневной грозовой тучей обратно в кабинет влетает.
Оповещает хмуро:
– Там полиция ещё приехала, им справка нужна.
– А у нас сегодня что, проходной двор? Аншлаги даем?
– А у кого сегодня последнее дежурство, Алина Константиновна?! Это вам на прощание, перед отпуском!
– У меня не отпуск, а две недели без содержания…
– …куда вы меня привезли, псы позорные?! Ничего у меня не болит! На какой х… ай! вы меня сюда притащили?..
– Мы работаем в дурдоме, – я, прислушиваясь к доносящимся из коридора воплям, вывод делаю печальный.
А Зюзя, подтверждая мои слова, пару раз затылком о стеночку прикладывается.
Чтоб голова не болела.
– Сергей Николаевич, башку себе пробьешь! А травматолога у нас нет, в хирургии же сегодня Потапов. Он головные боли декапитацией лечит, так и знай, – информацией я делюсь радостно, развожу всех, ибо человек пять полиции в дверях уже маячат. – Вера Васильевна, его на кушетку в коридор, чтоб все заходящие впечатлялись, а то чего только мы удовольствие тут с ними получаем. Эля, я сейчас всех распущу и подойду к бабке, посмотрю. Света, полиция пусть заходит-заводит…
…я доползаю до ординаторской в третьем часу ночи.
И на стопку историй, которые закрыть и сдать завтра планировала, я взираю с настоящим отчаяньем.
И до утра, умываясь каждые полчаса ледяной водой, чтоб не уснуть и успокоить слезящиеся глаза, я сижу, дописываю все осмотры и дневники, забравшись в кресло с ногами. И даже кофе, сваренный в третий раз за вечер-ночь, не спасает.
Не даёт бодрости и сил.
А потому пишу я на исключительном упрямстве.
И мысли, что послезавтра в это же время я буду в поезде. Куплены уже билеты. Они оплачены с первой зарплаты, от которой радости, впрочем, особой не было. К её получению радоваться чему-либо, кроме сна и тишины, я уже не могла.
Я устала, но… привыкла.
И рыдать ежедневно, закрываясь в ординаторской или туалете, я перестала на второй неделе работы. Я научилась, зная и не зная, находить ответы на любые вопросы пациентов, объясняться с плачущими родственниками, говоря, что готовиться надо к смерти, к идущим на счёт дням и надеяться на чудо смысла нет.
Я многому научилась за почти два месяца, в которые я хохотала в одной палате и хоронила через полчаса в соседней, в которые билирубины, перевалившиеся за шестьсот при норме в двадцать, я первый раз в жизни видела.
А ещё я… не пожалела.
Ни разу за всё время я не пожалела, что на предложение Киры Витальевны – маминой подруги, главного врача и просто тёти Киры – согласилась, вернулась в Аверинск, чтобы в отделении, закрывая привычно острый дефицит врачей и учась по ходу дела, хотя бы на пару месяцев выйти, отработать их.
«Ты через две недели-то к нам вернешься?» – это тётя Кира спросила ещё неделю назад, когда заявление я ей принесла.
«Я… пока не знаю», – взгляд, иррационально чувствуя себя предателем, я отвела.
Я не знала.
И ещё не знаю.
Пока я только решила, что выросла окончательно.
Я повзрослела безвозвратно и полностью за эти два месяца. Я научилась принимать решения, нести за них ответственность, делать выбор и не сомневаться в нём, а значит к встрече с Гариным я была готовой.
Теперь я могла поехать к нему.
Я поняла, осознала это в одно из дежурств, в тёмную и по-осеннему морозную августовскую ночь, когда на крыльце мы со Светкой стояли и свежим воздухом жадно дышали. Мы слушали тишину, которая после очередного бедлама приемника была столь спасительной.
И близкие звёзды, кутаясь в ещё Енькину шаль и загадывая самое важное желание, я разглядывала.
Не сомневалась больше ни на миг.
***
Поезда уходят и приходят.
Они поют извечным стуком песнь дальних дорог, которой, распрощавшись с домом в Аверинске, мне всё это время так не хватало. И потому теперь я слушаю её, прикрыв на миг глаза.
Улыбаюсь просто так.
И на толчею вокзала, гремящие чемоданы и крикливые завывания мороженщика я внимания не обращаю. Или же… к последнему я иду, лавирую между людьми, чтоб четыре пломбира, вспоминая кто и что любит, взять.