Остаются позади, как и институтские годы, которым «прощай» мы говорим.
Доходим до титров.
– …а вот тут Калина уже без своих офигеть каких красивых и удобных туфлей, – Глеб, тормозя на очередной фотографии и кидая ехидно-убийственный взгляд, передразнивает столь привычно, что сердце иглой колет, вырывается ответная ядовитая улыбка. – Тут она в белых тапках.
Отельных, на минуточку.
А не в тех, что в комплекте с гробом, которым, упражняясь в остроумии, меня полночи дразнили, идут.
– Измайлов, – я, отвоевывая стрелки-клавиши и толкая его, дальше торопливо листаю, – три ночи на дворе было.
И тапки изначально, ворча на мои красивые туфли и выразительно глядя на с трудом сдерживаемые от боли гримасы, притащил именно Глеб Александрович. Он сунул их, заставляя переобуться и обрывая все возражения.
А после уже издевался.
– Да по твоей роже тут как раз и видно, что три ночи, – он фыркает язвительно.
И за клавиатуру мы сражаемся.
Препираемся привычно.
Так забыто и так знакомо, что улыбаюсь я широко, а хохочу – громко. Мы ругаемся столь увлеченно, что уход Кузнецовых пропускаем. Мы остаемся одни, цепляя друг друга словом за словом.
Парируем ими.
– …Глеб Александрович, а с тобой у меня вообще развод и девичья фамилия! – я брякаю не думая, в запале, что с последним моим словом куда-то девается.
А Измайлов перестает кривить ехидненькие ухмылочки. И смотрит на меня он внимательно, враз серьёзно.
Пропадает вся легкость.
– И не жалеешь? – он спрашивает тихо.
Получает столь же тихий ответ:
– Нет.
Я говорю уверенно, без всяких сомнений, но… колени, забиваясь в самый угол полки, я к себе подтягиваю, обхватываю их руками. И взгляд от сверлящих насквозь обыкновенно серых глаз я не отвожу.
Только улыбаюсь, пожалуй, грустно.
– Уже нет, Глеб, – я повторяю громче, продолжаю, ибо он ждёт. – Я любила тебя, а сейчас всё куда-то ушло. И ты меня не любишь, иначе… всё бы совсем иначе сложилось. Так долго не сомневаются, когда по-настоящему любят.
Гарин вот не сомневался.
И ярким контрастом, до которого больше никто не дотягивал, он был.
И есть.
– А я не по-настоящему, выходит, люблю?
– Нет, не меня, Глеб, – головой я мотаю отрицательно, говорю то, что из нас двоих поняла первой, как-то вот почти случайно поняла.
Незаметно.
Любовь ведь разной случается. И та, что случилась к Измайлову, была первой и… неправильной, изломанной ожиданием. Она стала незаметно отравленной, такой, что ни маме, ни Ивницкой я так и не смогла толком ничего объяснить.
Я лишь твердила, что поздно.
Неверно.
– Прости меня за всё.
– И ты меня тоже… за всё, – вот теперь я улыбаюсь точно печально и грустно.
Не возражаю, когда к себе меня молча притягивают, утыкаются подбородком в макушку. И до рассвета, до самого Иркутска и прорезавших из темноты холмов мы сидим, не спим эту ночь совсем.
Не разговариваем… почти.
– Я испугался на третьем курсе, – он говорит в какой-то момент, успевает, пока время стремительно бежит, перегоняет состав. – Тогда на крыльце ты на меня так смотрела, что я вместо всех объяснений про брак просто брякнул про свадьбу. Мне показалось, что так будет лучше. Оставим дружбу. Она надежней.
– Она надежней. Мы её и оставили, – я соглашаюсь со смешком, в котором горечь всё одно вырывается, а потому чем закончится утро я знаю точно. – Ты мне только сейчас решил признаться?
– На прощание.
– На прощание, – я повторяю эхом.
Жмурюсь, чтобы слёзы удержать.
И невозможно, не может так быть, чтоб чужим человеком Измайлова я считала.
Он всё равно мой друг.
Нас всё одно слишком много связывает, и пройти абсолютно бесследно оно не может, не исчезнет никогда. Я не могу вычеркнуть, забыть шесть лет, наши встречи, разговоры, попойки, квесты, всё то, что прошило и связало намертво.
Оставило след на сердце, на котором невидимые шрамы тоже бывают. Они не напоминают о себе ежедневно, почти не ноют на погоду, но… они есть, бредят душу с первыми осенними дождями, с запахом сырых листьев.
Они оживают, если по исхоженной многократно дороге до ГУКа пройти.
Или до любой из больниц.
А ещё они оживают сейчас, в три-пять-шесть утра, когда я обнимаю Глеба и дышу таким родным запахом северного моря и холода, когда я понимаю, что больше мы, пожалуй, никогда не увидимся, не будем искать специально встреч.
Они лишние.
А мы лишь прошлое друг друга.
И это… правильно.
Но…
– Глеб!
Я всё же разворачиваюсь.