— У тебя ведь есть и другие машины, рабби, — сказал Йосэф, — Измеритель расстояний почти готов, и метатель стрел.
— Метатель стрел. — Герон нахмурился, — Честно говоря, мне кажется, я и здесь просчитался. Когда я создавал хиробалисту, я думал об обороне Александрии, о защите Мусейона. Сейчас в стране фараонов под крыльями римских орлов мир и покой, но кто знает, что ожидает нас? Но сразу же после успешных испытаний в Мусейоне появился легат Двадцать Второго Легиона и имел долгую беседу со мной. со мной и Главным Смотрителем. Насколько я понял, нас ожидает крупный заказ: господин легат полагает, что хиробалиста сможет прекрасно проявить себя при осаде крепостей. Клянусь всеми подвигами Ираклиса, я не хотел бы оказаться в рядах осажденных, когда римские легионы получат мою машину!
Герон встал, разминая затекшие члены, прошелся по комнате, которую заполнили густые летние сумерки, и принялся зажигать масляную лампу, стоящую на полке. Такие лампы Йосэф видел и раньше, в домах богатых заказчиков, но только здесь, в Мусейоне, он узнал, что это изобретение рабби Герона: эта лампа умела сама, с помощью зубчатого колеса и рейки, выдвигать новый фитиль в зону горения и, таким образом, не гасла очень долго, лишь бы в ней не заканчивалось масло. Зажигая ее, Герон всегда приговаривал — наверное, повторял слова какого-то мужа древности: "И зажегши лампу, не ставят ее под сосуд, но ставят высоко, чтобы светила во всем доме!".
— Я часто размышляю о богах, — сказал он, садясь, — Хотя мои занятия здесь, в Мусейоне — всего лишь ремесло. Я прочел много старых свитков — хвала Серапису, он позаботился о богатстве нашей библиотеки. он и мудрец Димитриус Фалерефс, конечно. Новые труды я тоже читаю — например, нашего друга Филона, помнишь, я тебе показывал его тебе? Он много пишет о божественном начале, о сотворении мира. И признаюсь, в последнее время я стал все больше. — он замолчал, будто подбирая слово, как бывает, когда говорят на неродном языке, — Сомневаться. Да, я сомневаюсь. Потому что когда, к примеру, Архимидис пишет свой труд, — Герон осторожно тронул пальцами один из лежащих на столе свитков — старый, с обтрепанными краями, — он доказывает каждую свою мысль! Все соображения, высказанные им, подтверждаются вычислениями! Но наши знатоки божественного — не таковы. Они свободны от тяжкого бремени необходимости доказательства. Боги повелели, боги создали! Боги явили свою волю! И все это пишется с такой уверенностью, с такой смелостью, будто они лично стояли рядом с титанами, пока мир рождался из хаоса! Но вот в чем штука — в разных книгах написано разное. Мусейон — удивительное место, скажу я тебе. Здесь можно поговорить с любым мудрецом из прошлого — с помощью написанных им свитков, разумеется. Так вот, я говорил со многими — и удивление не покидает меня, друг мой. Египетские жрецы ничего не пишут о царстве Аида и ладье Харона. В Переводе Семидесяти же, в свою очередь, ни слова не сказано о том, что с такой уверенностью утверждают мудрецы Эллады^ Но вот, к примеру, Аристотелис^ это, друг мой, ученый муж древности, он познавал этот мир с помощью размышлений, а не пустых фантазий^ И он был близок к истине — знаешь, почему? Потому что порой он ошибался. Да, великий Аристотелис имел право на ошибку, в отличие от жрецов и пророков. Вот, смотри, — Герон покопался в деревянной коробке, стоявшей на низком столе, и извлек оттуда два округлых камешка, один несколько крупнее другого, — Аристотелис утверждал, что тяжелый камешек будет падать быстрее легкого. Он считал, что физические стихии притягиваются к своему естественному месту — центру земной тверди, и чем стихия тяжелее, тем быстрее она притягивается. Старина Аристотелис ошибся в одном — он не провел опыта. А я, Герон из Мусейона, провел! Смотри!
Герон высоко поднял руку над столом и разжал кулак, отпуская оба камешка одновременно. Оба со стуком упали на столешницу. Честно говоря, как ни вглядывался Йосэф в два темных силуэта, мелькнувших в колеблющемся свете масляной лампы, он не заметил никакой разницы в быстроте их падения.
— Даже сейчас ты видишь, что они падают одновременно, правда? — лукаво усмехнулся Герон, — А я сделал гораздо лучше — я бросал их с верхней галереи Фаросского маяка. И с более низких галерей тоже бросал. И знаешь, что оказалось? Оба камешка летят тем быстрее, чем дольше их путь к земле, но любом случае земли они оба достигают одновременно. Так что дело не в их весе. Едина сила, притягивающая их к земной тверди — едина и быстрота падения.
Герон поболтал камешки в ладони и снова бросил их на стол, будто кубики для игры в кости.