Герон ждал ответа, и Йосэф чувствовал на себе его тяжелый взгляд. Он выпрямился на своем табурете и поднял глаза на механикоса.
— Благодарю тебя, рабби. Это большая честь для нашей семьи. Уверен, Ясон будет хорошим воспитанником.
Герон одобрительно покачал головой и посмотрел на Ясона.
— А ты, малыш, хочешь учиться здесь, в Мусейоне? — спросил он.
Ясон наклонил кудрявую голову и испытующе взглянул на механикоса.
— А у тебя тут еще финики есть?
— Конечно, — улыбнулся Герон, — держи.
— Тогда хочу.
По дороге домой Ясон думал о том, что он должен как можно скорее рассказать матери про удивительного Ираклиса, стреляющего в дракона, и когда она услышит про это чудо, которое он видел сегодня, ее лихорадка, несомненно, пройдет.
Глава 4
Государство Израиль, наши дни
Сочинителя угнетает молчание. Не рассчитывая заработать своим литературным трудом, ты взыскуешь хотя бы читательского внимания, не говоря уже — одобрения. Меня уже давно томило желание с кем-нибудь поделиться (мой шеф в одном из московских издательств говаривал: непубликуемого автора уподоблю недоеной корове!). И вот, о чудо — зверь бежал на ловца: в газете "Наш Израиль" мелькнуло объявление, что при отделе абсорбции муниципалитета нашего города работает литературная студия, где маститые русскоязычные авторы, звезды местного Союза Писателей и русскоязычной же журналистики, готовы поделиться секретами мастерства с начинающими прозаиками и поэтами.
В назначенный день я отыскал старый, турецких еще времен, одноэтажный каменный домик на глухой улочке. Знакомые всё лица: студией руководил сам Ефим Москович, редактор газеты, в которой я и прочел объявление. Он меня тоже узнал и был крайне любезен: чтение и обсуждение одного из моих рассказов было назначено прямо на следующее заседание. А пока я знакомился со своими новыми товарищами, коллегами по перу, которые представляли из себя, как выразился Ефим (отчество уважаемого редактора было утрачено по простоте израильских нравов, обращались к нему, как и ко всем остальным, по имени, сохранив, впрочем, русское "вы"), если не остриё, то древко русской литературы здесь, на библейских, как говорится, холмах.
Стыдно признаться, но память на новые имена у меня скверная, а на лица — еще хуже, поэтому сразу запомнить всех литераторов (а было десятка полтора), сидевших вдоль длинного стола в помещении ветеранского клуба, где обреталась студия, у меня не получилось. Как я понял, большинство присутствующих были такими же, как я, начинающими бумагомараками, и только два вальяжных джентльмена (один с длинными волосами и почему-то с лысиной, другой — с печально повисшими усами) были настоящими писателями — в том смысле, что служили они журналистами и выпустили уже по несколько сборников: один рассказов, другой — стихов. Еще была дама-поэтесса, поющая свои вирши под гитару (в тот вечер, к счастью, гитары при ней не было), про нее шепнули, что она работает инженером в муниципалитете, на постоянной ставке — последнее вызвало у слушателей покачивание головами и цоканье языками: постоянная ставка — предел мечтаний, теплое место госслужащего, гарантированный доход до самой пенсии^
В дальнейшем, посещая студию раз в две недели, я познакомился поближе с ее обитателями. Это были разные люди: кто-то из них писал действительно интересные тексты, но при этом производил странное впечатление, другие, как по мне, были откровенными графоманами, а вот во внелитературном общении выглядели совершенно нормативными людьми. Почти все были изрядно начитаны, с легкостью рассуждали о Набокове и даже Алданове — вообще, на заседаниях студии царила хорошая атмосфера московской интеллигентской кухни (тем более что вечер всегда заканчивался либо столом вскладчину, на котором, среди прочего, неизменно появлялась бутылочка-другая, либо же коллективным походом в ресторанчик неподалеку, где поздним душным вечером пиво прекрасно шло под соленые соевые стручки). Но было нечто, что объединяло моих товарищей по перу, что-то общее для всех, даже для признанных наших мэтров — Ефима, Саши Елина (длинноволосого лысого) и Лени Фердмана (который с усами). Это "что-то" я бы назвал неустроенностью, какой-то жизненной потерянностью. Естественно, все мы, эмигранты первого поколения, были, по объективным причинам, небогаты, с пониженным социальным статусом (ну кто из нас не был в прошлой жизни — ого-го!