общем, выгнали его из клуба, и взнос не вернули, даром что в начале месяца все это случилось… Ну, клуб-то он себе другой нашел — тот, что при журнале "Дворики Флорентина" тусовался, в коем журнале роман его и напечатали, кстати. Такая же тусовка, в сущности, но фитиль коллегам по цеху вставить всегда приятно — вот его и приняли, и обогрели. Так что сам он в порядке, и роман опубликован. А вот взноса пропавшего — до слез жалко."
Да что сашины рассказы — я и сам, только начав вращаться в этих кругах, тут же стал встречать презанятнейших типов. Например, запомнился мне некий юноша (действительно, молодой человек призывного возраста, в армию по какой-то причине не призванный), чье имя я специально записал на память, потому что совершенно спокойно и, главное, серьезно, этот юноша говорил: он планирует написать философский, интеллектуальный роман, который перевернет не только русскую, но и всю современную литературу. Он прекрасно понимает всю сложность и огромность задачи, стоящей перед ним, и подходит к ее решению весьма серьезно и трезво: он не собирается ни учиться, ни работать, а будет в ближайшие несколько лет только и делать, что собирать материал и писать роман. У него есть некоторые сбережения, да и родители обещали помочь, запросы у него скромные, так что имеются все возможности полностью посвятить себя творчеству. Разумеется, он ни намеком не выдал свой гениальный замысел: еще чего, дорогие коллеги, колея эта только моя! И в глазах многих из тех, кто слушал откровения юноши, читал я, спрятанную за скепсисом и усмешками — зависть. Еще бы: каждый из нас хотел бы просиживать целые дни за письменным столом да в тиши библиотек, не тратя драгоценные силы на унизительное зарабатывание куска хлеба! Кто бы в таких условиях не потряс мир гениальными строками?!. Увы нам, увы — по утрам почти всех ждала работа совсем иного рода, нежели литературное творчество.
Прозу мою студия приняла благосклонно, хотя и не без замечаний, большая часть из которых оказалась довольно справедливыми, и это помогло мне значительно улучшить свои тексты. Более того, один из рассказов был взят в альманах, выходивший буквально через несколько месяцев — событие нечастое и потому волнительное. Правда, сообщив мне радостную новость, Ефим помялся и спросил — а не мог ли я внести незначительное изменение в текст… собственно, сущий пустяк… было бы хорошо, если бы главный герой стал евреем. Главного героя моего рассказа звали Виктор Поляков, действие происходило в 80-х годах в среде советских инженеров, любителей альпинизма и бардовской песни, и национальность персонажей — ни еврейская, ни какая-либо другая, совершенно не имела для сюжета никакого значения, о чем я Ефиму и сказал. Тот замахал руками:
— Конечно, дорогой, конечно, я и не прошу коверкать замысел! В том-то и дело, что вам все равно — Поляков он или… Миркин, допустим. Лев, к примеру, Миркин — и сразу все ясно.
— Что именно ясно? — я уже злился, но продолжал делать вид, что просто туплю.
— Видите ли, Борис, — Ефим устало потер переносицу, — Вы здесь все-таки относительно недавно. Поймите, мы живем в еврейском государстве, нравится вам это или нет. Есть определенные правила, их нужно соблюдать. то есть, скажем так, желательно соблюдать. Разумеется, наша страна демократическая, никто не будет указывать художнику, как ему творить. но я вам скажу по секрету: если вы будете писать не о евреях Израиля или евреях рассеяния, а. ну не знаю. просто так, о ком-то. вообще, понимаете? Вами просто не будут интересоваться. Ни публикаций, ни премий — ничего не будет. Поверьте, я знаю, о чем говорю, — Ефим вздохнул.